– Лови, хватай, вперед! Бежим! – завопил Дан, со всех ног устремляясь в погоню, ибо Зорька была любимой олдернейской коровой[297] мистера Баэра и Дан прекрасно понимал, что, если с ней что-то случится, ему крепко попадет. Сколько было беготни, догонялок, воплей и пыхтения, пока Зорьку наконец не поймали! Удилища пришлось бросить, Тоби едва с ног не сбился по ходу погони, а мальчики раскраснелись, запыхались и перепугались. Наконец беднягу Зорьку обнаружили в цветнике, куда она спряталась, утомившись от длинной скачки. Взяв веревку вместо повода, Дан повел ее домой, а за ним шагали на диво присмиревшие юные джентльмены, ибо корова была в прискорбном виде: прыгая, она повредила плечо и теперь хромала, глаза ее дико блуждали, а всегда лоснящиеся бока покрылись мокрой грязью.
– Ух и всыплют тебе теперь, Дан, – посулил Томми, который вел измотанного ослика рядом с загнанной коровой.
– Тебе тоже, ты ж помогал.
– Все помогали, кроме Деми, – уточнил Джек.
– Будет нам головомойка, – посулил Нед.
– Говорил я вам: не надо! – воскликнул Деми, крайне удрученный состоянием несчастной Зорьки.
– Старик Баэр меня теперь наверняка выгонит. Ну и ладно, – пробормотал Дан, хотя вид у него был сильно встревоженный.
– Мы за тебя попросим, все сразу, – пообещал Деми, и все его поддержали, за исключением Тюфяка, который надеялся, что вся тяжесть наказания падет на одну виновную голову.
Дан лишь произнес:
– Да мне-то что.
Впрочем, этого обещания он не забыл, хотя и взялся снова сбивать мальчишек с пути при следующей же возможности.
Увидев несчастную животину и выслушав рассказ о происшествии, мистер Баэр не сказал почти ничего – видимо, из страха, что в первый момент наговорит лишнего. Зорьку отвели в ее стойло, а мальчиков до ужина отправили по комнатам. Краткая пауза дала им возможность обдумать случившееся, погадать, каково будет наказание, и представить себе, куда теперь отправят Дана. Он насвистывал у себя в комнате, чтобы кто не подумал, будто ему не все равно, однако, пока он дожидался решения своей судьбы, желание остаться делалось сильнее, ибо он все отчетливее вспоминал уют и добро, которые изведал здесь, а также тяготы и неприкаянность, которые познал в других местах. Он знал, что ему пытаются помочь, и в глубине души испытывал признательность, вот только тяжелая жизнь сделала его жестоким и суровым, подозрительным и необузданным. Он терпеть не мог никаких ограничений, вырывался из них, словно дикий зверек, хотя и знал, что их накладывают ради его же блага, и смутно ощущал, что они ему на пользу. Он уже порешил, что его опять отправят скитаться, бродить по городу, как он бродил почти всю свою жизнь; эта перспектива заставляла его хмурить черные брови и оглядывать уютную комнатку с тоской, которая тронула бы и куда более черствое сердце, чем у мистера Баэра, будь он тому свидетелем. Однако это выражение исчезло без следа, когда добрый профессор вошел в комнату и с обычной своей серьезностью произнес:
– Я все выслушал, Дан, и, хотя ты вновь нарушил правила, я готов дать тебе еще одну попытку, ибо этого хочет матушка Баэр.
Дан густо покраснел, узнав о внезапном избавлении, но ограничился тем, что произнес, как обычно, хмуро:
– Не знал я, что есть правило против боя быков.
– Я никак не мог предположить, что бой быков затеют в Пламфилде, а потому не придумал такого правила, – ответил мистер Баэр, у которого эта отговорка вызвала невольную улыбку. После этого он добавил хмуро: – Однако одно из первых и самых главных наших правил состоит в том, чтобы по-доброму относиться ко всем бессловесным тварям. Я хочу, чтобы в этом доме счастливы были все, чтобы братья наши меньшие чувствовали любовь и доверие и служили нам, мы же будем испытывать к ним любовь и доверие и служить им верой и правдой. Я часто отмечал, что к животным ты относишься лучше, чем другие мальчики, миссис Баэр очень нравится эта твоя черта, ибо, по ее мнению, она говорит о доброте душевной. Но ты нас разочаровал, мы очень расстроены, потому что надеялись, что ты станешь одним из нас. Будем пытаться снова?
Дан смотрел в пол и нервно тискал в пальцах брусок дерева, который обстругивал, когда вошел мистер Баэр, но, услышав, каким доброжелательным тоном был задан этот вопрос, он стремительно поднял глаза и произнес с невиданной доселе почтительностью:
– Да, пожалуйста.
– Прекрасно, тогда тема закрыта, вот только на прогулку ты завтра не пойдешь, как и все остальные мальчики, а кроме того, будешь ухаживать за Зорькой, пока она не оправится.
– Буду.
– Ступай ужинать и старайся изо всех сил, сын мой, больше ради себя, чем ради нас.
После этого мистер Баэр обменялся с Даном рукопожатием, и мальчик отправился вниз: доброта укротила его куда надежнее хорошей взбучки, которую настойчиво рекомендовала Ася.
День-другой Дан очень старался, однако с непривычки скоро устал и вернулся к прежним проказам. В один из дней мистеру Баэру пришлось уехать по делам, поэтому уроки отменили. Мальчики были довольны, резвились до самого вечера, а потом почти все упали в постели и уснули как сурки. У Дана же созрел очередной план, который он раскрыл, когда они с Натом остались вдвоем.
– Гляди! – объявил он, вытаскивая из-под кровати бутылку, сигару и колоду карт. – Я решил поразвлечься, как когда-то с приятелями в городе. У меня есть пиво – от старика со станции, есть и сигара. Можешь за них заплатить, или Томми заплатит – у него денег прорва, а у меня ни цента. Я его тоже приглашаю, хотя лучше сходи ты – тебя-то они не тронут.
– Взрослым это не понравится… – начал было Нат.
– А они не узнают. Папаша Баэр в отъезде, а миссис Баэр занята Тедом, у него круп или что-то в таком духе, она от него не отходит. Мы долго сидеть не будем и шуметь тоже, кому от этого плохо?
– Ася заметит, если мы долго не будем гасить лампу, она всегда замечает.
– А вот и не заметит, я разжился фонарем со шторкой. Он светит неярко, а если услышим шаги, мы его прикроем, – сказал Дан.
Эта идея Нату понравилась – она добавляла романтики всей затее. Он пошел было звать Томми, но тут же просунул голову обратно в дверь:
– А Деми тоже позвать?
[297] …была любимой олдернейской коровой… – Олдернейские коровы были названы по английскому острову Олдерней, где эта порода была выведена. Они крупные, крепкие и очень миролюбивые. К сожалению, в 1940-е годы порода вымерла.