– Я могу засвидетельствовать, что вы пытались это сделать, – сказал Лори, благодарно взглянув на Джо.
– И я добилась успеха превыше всех моих ожиданий, потому что вот вы – здесь, надежный, разумный деловой человек, делающий на свои деньги много добра, накапливая не доллары, а благословения бедняков. Но вы ведь не только деловой человек, вы – ценитель хороших, красивых вещей, которыми наслаждаетесь сами и даете наслаждаться ими другим – как вам всегда было свойственно и в былые времена. Я горжусь вами, Тедди, так как вы от года к году становитесь все лучше, и все это чувствуют, хотя вы не разрешаете никому говорить об этом. Да, а когда я заведу свою «паству», я укажу им на вас и скажу: «Вот вам образец, мои мальчики!»
Бедный Лори не знал, куда ему девать глаза от смущения, потому что, хотя он и был уже вполне взрослым мужчиной, что-то вроде его юношеской застенчивости овладело им, когда все взгляды с одобрением обратились к нему при этом всплеске похвал в его адрес.
– Послушайте, Джо, это уж слишком… – начал он в своей прежней мальчишеской манере. – Вы все сделали для меня больше, чем я когда-нибудь смогу отблагодарить вас за это иначе, чем стараясь делать все как можно лучше, чтобы вас не разочаровать. А вы, Джо, меня несколько забросили в последнее время, но у меня тем не менее была очень хорошая помощь. И если я вообще как-то продвинулся в этот период, то вы можете поблагодарить вот этих двоих. – И Лори ласково положил одну ладонь на голову своего деда, а другую – на золотистую головку Эми, ибо эти трое никогда не бывали далеко друг от друга.
– А я и правда считаю, что семья – самая прекрасная вещь на свете! – воскликнула Джо, пребывавшая в этот день в необычайно приподнятом состоянии духа. – Когда у меня будет своя собственная, надеюсь, она будет такой же счастливой, как те три, что я знаю и так люблю. Если бы еще Джон и мой Фриц были здесь с нами, это был бы поистине маленький рай на земле, – добавила она уже более спокойно.
И в ту ночь, когда она ушла в свою комнату после счастливого вечера семейного совета, надежд и планов, сердце ее было так переполнено счастьем, что успокоить его она смогла, лишь опустившись на колени у опустелой кровати, так и оставшейся стоять рядом с ее собственной, и с любовью думая о Бет.
Вообще этот год выдался совершенно поразительным, потому что все стало происходить с необычайной быстротой и самым восхитительным образом. Прежде чем Джо успела осознать что и как, она оказалась уже замужем и жила в «Пламфилде». Затем вокруг нее, подобно грибам, выросла семейка из семи мальчишек, каковая расцветала на удивление успешно: в ней были и бедные, и богатые мальчики, потому что мистер Лоренс постоянно отыскивал какие-то трогательные случаи нужды и заброшенности и просил Баэров пожалеть ребенка, за которого он готов немного заплатить сам. Таким образом, хитрый старый джентльмен обвел гордую Джо вокруг пальца и смог снабдить ее теми мальчишками, которые доставляли ей больше всего удовольствия.
Разумеется, поначалу – на подъеме – это была очень трудная работа, и Джо делала удивительные ошибки, но ее мудрый профессор благополучно провел ее в более спокойные воды, и самый буйный из оборвышей был в конце концов усмирен.
Как же Джо наслаждалась своей «кучей мальчишек», и какие стенания издавала бы дорогая старая тетушка Марч (будь она здесь), глядя на священные пределы строгого, тщательно упорядоченного «Пламфилда», заполненные носящимися повсюду Томами, Диками и Гарри! В конечном счете в этом виделось что-то вроде поэтической справедливости, ведь старая дама была грозою всех мальчишек на много миль вокруг, а теперь эти изгнанники пировали, свободно угощаясь запретными сливами[277], безнаказанно расшвыривали нечестивыми башмаками гравий дорожек и играли в крикет на большом лугу, где раздражительная корова с обломанным рогом порою приглашала неосмотрительных юнцов подойти поближе и пободаться. «Пламфилд» стал чем-то вроде мальчишьего райского сада, и Лори предложил называть его «Баэргартен»[278] – в честь директора и как подобало его обитателям.
Это заведение так никогда и не стало модной школой, так что профессору не удалось накопить состояния, однако школа получилась как раз такой, какой Джо намеревалась ее создать, – это был счастливый, похожий на домашний очаг уютный дом для мальчиков, нуждавшихся в обучении, заботе и доброте. Каждая комната в этом большом доме очень скоро заполнилась. Каждый маленький участок в саду получил своего владельца. В амбарах и сараях возник настоящий зверинец, так как мальчишкам было разрешено иметь домашних любимцев. И три раза на дню Джо улыбалась своему Фрицу, сидя во главе длинного стола, обе стороны которого обрамляли два ряда счастливых юных лиц, смотревших на нее любящими глазами, обращавшихся к ней с доверительными речами, а сердца ребят были исполнены благодарности и любви к «Маме Баэр». Теперь ей вполне хватало мальчишек, и они ей никогда не надоедали и даже не утомляли, хотя нельзя сказать, что они были ангелочками – ни в коем случае! – а некоторые из них причиняли профессору и профессорше множество хлопот и всяческого беспокойства. Но вера Джо в то, что в сердце самого непослушного, ехидного и лживого оборвыша существует нечто доброе, наделяла ее терпением и умением и со временем приносила успех, ибо ни один смертный мальчишка на свете не смог бы долго противиться взгляду Папы Баэра, благожелательно, словно солнце, ему сияющему, и Маме Баэр, прощающей его в семьдесят седьмой раз. Как драгоценна была для Джо дружба этих ребят, их покаянные всхлипывания и шепот после проступков, их веселые или трогательные откровения, их умилительные порывы, надежды и планы, даже их злоключения – ведь все это только делало их еще ближе ей и дороже! Среди них были мальчишки медлительные и застенчивые, мальчишки слабые и буйные, мальчишки, что шепелявили, и мальчишки-заики, один или двое мальчишек хромали, а еще был один веселый малыш-квартерон[279], которого не принимали в другие школы, но тепло встретили в Баэргартене, хотя кое-кто предрекал, что его появление там погубит школу.
Да, Джо в «Пламфилде» стала очень счастливой женщиной, несмотря на трудную работу, множество забот и постоянный шум и гам. Она наслаждалась от всей души, и аплодисменты ее мальчишек доставляли ей больше удовольствия, чем похвалы широкой публики, потому что теперь она уже не писала рассказов ни для кого, кроме пламфилдской паствы, состоявшей из восторженно верящих ей обожателей. Годы шли своим чередом, и у Джо появилась парочка собственных мальчишек, отчего ее счастье еще более возросло: один получил имя Роб – в честь дедушки, а второй – Тедди, веселый и шаловливый мальчуган, – казалось, унаследовал солнечно сияющий нрав своего отца вместе с неуемным духом собственной матери. Как этим двоим вообще удалось возрасти в этом вечном круговороте мальчишек, было великой тайной для их бабушки, однако они расцветали, словно одуванчики весной, а их грубоватые няньки любили их и отлично им служили.
В «Пламфилде» устраивалось очень много праздников, и одним из самых восхитительных был ежегодный сбор яблок. Потому что тогда семейства Марч, Лоренс, Брук и Баэр выходили вместе, дружными рядами и развлекались этим занятием целый день. Через пять лет после свадьбы Джо, в мягкий октябрьский денек, когда все полно бодрящей свежести, что так поднимает настроение, а кровь весело отплясывает в жилах, происходил как раз один из таких плодотворящих фестивалей. Старый фруктовый сад был облачен в свой праздничный наряд, золотарник и астры окаймляли его замшелые стены. Кузнечики проворно выпрыгивали из привядшей травы, сверчки распевали, словно сказочные музыканты у фей на пиру. Белки хлопотали, собирая свой крохотный урожай. В переулке, на старых ольхах, прощально щебетали птички, а каждая яблоня стояла, готовясь сбросить вниз целый дождь красных или желтых яблок при первом же потряхивании ее ветвей.
Все и каждый были здесь. Все и каждый смеялись и пели, лезли наверх и сваливались вниз. И каждый заявлял, что никогда еще не было такого чудесного дня или такой веселой компании, собравшейся, чтобы этим днем насладиться. И каждый отдавался целиком незамысловатым удовольствиям счастливого часа так легко и свободно, словно в мире не существовало ничего подобного заботам и горю.
Мистер Марч размеренно шагал по саду, приводя мистеру Лоренсу цитаты из Тассера, Каули и Колумеллы[280], в то же время с наслаждением ощущая во рту «сочных яблок винный вкус». А профессор, словно стойкий тевтонский рыцарь, с длинным шестом, как с копьем, вел свое мальчишье войско, вооруженное крюками и лестницами, по всему саду, сквозь зеленые проходы меж деревьев и совершал чудеса акробатики, не только наземной, но и воздушной. Лори посвятил себя малышам, катал свою маленькую дочку в большой округлой корзине, поднимал Дейзи высоко – к птичьим гнездам и удерживал склонного к рискованным авантюрам Роба от попыток сломать себе шею. Миссис Марч и Мег, словно две Помоны[281], сидели среди яблочных куч, сортируя доставленное и постоянно пополняемое богатство, тогда как Эми, с прелестно материнским выражением лица, зарисовывала то одну, то другую группку и при этом следила за одним бледным мальчуганом, который сидел, с обожанием глядя на нее, а рядом с ним лежал маленький костыль.
Джо в тот день пребывала абсолютно в своей стихии и носилась по всему саду с высоко подоткнутыми юбками и в шляпке, сидевшей где угодно, только не на голове, а под мышкой она держала своего малыша, готового к любому приключению, какое могло ему подвернуться. Казалось, что жизнь маленького Тедди была зачарована, ибо с ним никогда не случалось ничего дурного, и Джо никогда не испытывала беспокойства, если его вдруг затаскивал высоко на дерево один какой-нибудь паренек или какой-то другой мчался галопом прочь, унося его на спине, или же он получал недозревшие красные от своего любящего папочки, действовавшего по истинно германскому убеждению, что младенцы способны переваривать все, что угодно, от квашеной капусты до пуговиц, гвоздей и собственных башмачков. Она была уверена, что маленький Тед появится, как всегда, через некоторое время, благополучный и розовощекий, грязный и безмятежный, и всегда встречала его, радуясь от всей души, ведь она нежно любила своих малышей.
В четыре часа наступило затишье, корзины стояли пустыми, пока собиратели яблок отдыхали и сравнивали свои успехи и ссадины – у кого чего больше? Затем Джо и Мег, вместе с отрядом старших ребят, соорудили ужин на траве, так как чаепитие на воздухе всегда было коронным удовольствием, завершающим этот день. Земля во время таких событий буквально «текла млеком и медом», ведь не требовалось, чтобы мальчишки сидели за столом, им дозволялось угощаться яствами так, как каждому было угодно, ведь для мальчишечьей души свобода – наилучшая приправа к любому блюду. И ребята воспользовались этой привилегией сполна: одни проводили увлекательный эксперимент, пытаясь выпить молоко, стоя на голове, другие добавляли очарования чехарде, жуя пироги в перерывах между прыжками, на лугу происходил широкий посев печенья, а пирожки с яблоками угнездились на деревьях, словно птицы какой-то новой породы. Малышкам-девочкам устроили отдельное чаепитие, а Тед перемещался между вкусностями по своему собственному прелестному разумению.
Когда никто уже не мог ничего больше съесть, профессор предложил первый настоящий тост, какой всегда предлагался в таких случаях, – «За тетушку Марч – светлая ей память!» За этот тост, предложенный от всего сердца добрейшим человеком, никогда не забывавшим, чем он ей был обязан, молча выпили все мальчики: их научили хранить о ней светлую память.
– А теперь – за шестидесятилетие бабушки! Долгих ей лет и еще трижды три столько!
Это было сказано с большим энтузиазмом, как вы можете себе представить, и крики «ура!», раз они начались, было очень трудно остановить. Потом пили за здоровье каждого, начиная с мистера Лоренса, которого считали своим патроном, до обомлевшей от удивления морской свинки, каким-то образом покинувшей назначенную ей зону обитания в поисках своего юного хозяина. Деми, как самый старший внук, преподнес царице этого фестиваля разнообразные подарки, столь многочисленные, что их пришлось доставить на место его проведения в садовой тачке. Они были довольно смешные, эти подарки, – во всяком случае, некоторые из них, но то, что виделось бы другим глазам как недостатки, глазам бабушки представлялось украшениями: ведь подарки детей были творением их собственных рук. Каждый стежок, нанесенный терпеливыми руками Дейзи на носовые платочки, которые она подрубила, был для миссис Марч лучше всякой вышивки. Шкатулка оказалась чудом технической сноровки Деми, хотя крышка у нее не закрывалась, а табуреточка Роба отличалась качающимися ножками, но это, как заявила миссис Марч, действовало очень успокаивающе, а из страниц дорогой книги, которую дочка Эми подарила бабушке, ни одна не выглядела для миссис Марч прекрасней, чем та, где красовались пьяноватыми заглавными буквами выведенные слова: «Дорогой бабуле от ее маленькой Бет».
Во время этой церемонии все мальчишки таинственным образом исчезли, а когда миссис Марч хотела поблагодарить своих ребятишек, но вдруг расплакалась и маленький Тедди принялся отирать ее слезы своим передничком, профессор неожиданно запел. И тут откуда-то сверху, над его головой, следуя друг за другом, послышались голоса, подхватывающие слова песни, и от дерева к дереву эхом зазвучал невидимый хор: мальчики пели, вкладывая всю душу в песню, слова которой сочинила Джо, Лори положил их на музыку, а профессор отрепетировал ее исполнение со своими ребятами, добившись замечательного эффекта. Это было нечто совершенно новое, и оно возымело невероятный успех, ибо миссис Марч, не в силах оправиться от изумления, пожелала пожать руки буквально каждой из беспёрых птичек, от рослых Франца с Эмилем до малыша-квартерона, чей голос был самым нежным из всех. После этого мальчики снова испарились, готовые к очередной проказе, оставив миссис Марч с дочерьми под фестивальным древом.
– Не думаю, что мне придется еще когда-нибудь называться «незадачливой Джо», ведь моя самая заветная мечта так замечательно сбылась, – проговорила миссис Баэр, извлекая кулачок Тедди из кувшина с молоком, которое малыш с восторгом пытался взбивать.
– Но все-таки твоя жизнь сильно отличается от той, что ты рисовала себе много лет тому назад. Ты помнишь наши воздушные замки? – спросила Эми, с улыбкой наблюдавшая за Лори и Джоном, играющими в крикет с мальчишками.
– Наши дорогие! Душа радуется, когда я вижу, что они способны забыть про дела и веселиться весь день напролет, – откликнулась Джо, которая теперь говорила материнским тоном обо всех мужчинах вообще. – Да, я помню про замки, но та жизнь, о какой я мечтала тогда, сейчас кажется мне эгоистичной, одинокой и холодной. Я не отказалась от надежды написать хорошую книгу, но с этим можно подождать, и я уверена, что она только лучше станет, – у меня накопится такой опыт и такие иллюстрации! – И она указала на веселых мальчишек в отдалении, на своего отца, об руку с профессором прогуливавшегося на солнышке и глубоко погруженного в одну из тех бесед, что были так по душе им обоим, а затем – на матушку, которая сидела, словно королева на троне, в окружении дочерей, тогда как дети этих дочерей расположились у нее на коленях и у ее ног, будто и те и другие находили радость и поддержку в ее лице, никогда для них не стареющем.
– Из всех наших замков мой осуществился самым точным образом. Конечно, я мечтала о всяких великолепных вещах, но в глубине души всегда знала, что буду довольна, если у меня будет свой маленький дом и Джон и несколько милых детишек – вот как эти. И я все это получила – слава богу! – так что я самая счастливая женщина на Земле. – И Мег с выражением благоговейного и полного любви удовлетворения опустила ладонь на голову своего подросшего сына.
– А мой замок очень отличается от того, какой я планировала, однако я ни за что не стала бы его менять, хотя так же, как Джо, я не отказываюсь от всех своих творческих надежд и не ограничусь лишь тем, что стану помогать другим осуществлять их мечты о красоте. Я начала лепить фигурку младенца, и Лори говорит, что это самое лучшее из всего, что я когда-либо сделала. Мне и самой так кажется, и я намерена выполнить ее в мраморе, так что, как бы дальше все ни сложилось, у меня останется хотя бы изображение моего ангелочка. – При этих словах большая слеза скатилась по щеке Эми на золотистые волосы спящей у нее на руках девочки, потому что ее единственная и горячо любимая дочь была слаба здоровьем и страх ее потерять стал тенью, омрачавшей солнечное сияние Эми. Сей крест, который несли молодые отец и мать, играл огромную роль в их жизни, ведь единство в любви и горе все теснее связывало их друг с другом. Эми становилась все более мягкой, все более глубокой, все более любящей. Лори же стал более серьезным, обрел бóльшую силу воли и твердость характера. И оба они познавали теперь ту истину, что красота, молодость, везение, даже сама любовь не могут убрать заботы и боль, утраты и горе с пути даже самых благословенных, ибо
– Но ей становится лучше, я в этом уверена, моя дорогая. Не отчаивайся, надейся и радуйся жизни, – сказала миссис Марч, а мягкосердечная Дейзи почти сползла с колен бабушки, чтобы прижаться розовой щекой к бледной щечке своей маленькой кузины.
– Да мне и не следует отчаиваться – ведь у меня есть вы, вы всегда умеете утешить и развеселить меня, маменька, и Лори всегда готов взять на себя больше половины любого бремени, – горячо отозвалась Эми. – Он никогда не показывает мне своего беспокойства и так нежен и терпелив со мной, с такой преданностью относится к Бет… Он всегда мне и опора, и утешение, у меня просто сил не хватает любить его так, как он того заслуживает. Так что, хоть я и несу свой крест, я могу сказать вместе с Мег, что я – счастливая женщина.
– А мне вовсе нет нужды говорить об этом, ведь все могут видеть, что я даже более счастлива, чем того заслуживаю, – снова заговорила Джо, переводя взгляд со своего добрейшего мужа на двух крепких, полнощеких парнишек, кувыркавшихся рядом с нею на траве. – Фриц седеет и толстеет. Я становлюсь худой, как тень, и мне скоро минет тридцать. Мы никогда не станем богатыми, а «Пламфилд» может сгореть дотла в любую ночь, потому что этот неисправимый Томми Бэнгз сворачивает себе сигары из сладкого папоротника – комптонии – и курит их под одеялом, хотя уже три раза успел сам себя поджечь. Но несмотря на эти неромантические факты, мне не на что жаловаться, и никогда за всю жизнь мне не было так здорово! Ох, простите мне эту ремарку – живя среди мальчишек, я не могу ничего с этим поделать – время от времени пользуюсь их выражениями.
– Да, Джо, я полагаю, твой урожай будет хорош, – произнесла миссис Марч, отпугивая большого черного сверчка, не сводившего глаз с Тедди, что приводило малыша в полнейшее замешательство.
– Он и вполовину не будет так хорош, как ваш урожай, мама. Вот он здесь, перед вами, и мы никогда не сумеем достаточно вас отблагодарить за терпеливое сеяние и тщательный его сбор, совершенные вами, – воскликнула Джо с той полной любви импульсивной пылкостью, которую так и не сможет притушить никакой ее возраст.
[277] …запретными сливами… – «Пламфилд» в переводе с английского «Сливовое поле».
[278] «Баэргартен» – «Сад Баэра»; ср. нем. Kindergarten – детский сад.
[279] Квартерон – ребенок, родившийся от мулатки и белого.
[280] …Тассера, Каули и Колумеллы… – Томас Тассер (1524–1580) – английский версификатор, писавший стихи на сельскохозяйственные / садоводческие темы; Эйбрахам Коули (1618–1667) – английский поэт и автор книги о растениях «Плантариум»; Люциус Юниус Колумелла (жил ок. 50-х гг. н. э.) – автор испанского происхождения, писавший на латыни работы о сельском хозяйстве.
[281] Помоны – древесные нимфы, покровительницы фруктовых деревьев. Названы по имени древнеримской богини, покровительницы древесных плодов Помоны (от лат. pommum – фрукт).