Казалось, что на этот вопрос ответить очень трудно, и Лори даже пожалел, что ему не нужно зарабатывать себе на хлеб насущный. Теперь ему, более чем когда-либо прежде, представлялась удобная возможность «пойти ко всем чертям», как он яростно когда-то выразился, ибо денег у него имелось много, а делать ему было нечего, а Сатана, как говорится, обожает находить занятия для полных и праздных рук. Беднягу Лори соблазны окружали со всех сторон, и снаружи и внутри, однако он вполне удачно противился им, ибо, при всей его любви к свободе, он еще более ценил преданность и доверие, так что его обещание деду и желание иметь возможность с честным взглядом сказать женщинам, так его любившим: «Все в порядке!», помогали ему сохранять стойкость и благополучие.
Вполне вероятно, что некая миссис Гранди заметит: «Да не поверю я в это ни за что. Мальчишки – всегда мальчишки, а молодые мужчины должны перебеситься, и женщинам незачем ждать от них чудес». Разумеется, вы не поверите, миссис Гранди, но это все же правда. Женщины совершают множество чудес, и я глубоко убеждена, что они даже способны поднять уровень человечества уже хотя бы тем, что откажутся повторять подобные поговорки. Пусть мальчишки остаются мальчишками, и чем дольше, тем лучше, и пусть молодые мужчины стремятся перебеситься, если им это необходимо. Но матери, сестры и женщины-друзья могут помочь этим последним сократить сроки и не позволить самому процессу нанести слишком большой вред, поверив – и показав, что верят, – в возможность приверженности мужчин тем достоинствам, что делают их в глазах лучших женщин самыми мужественными мужчинами на свете. Если такое убеждение – всего лишь чисто женская иллюзия, оставьте нас наслаждаться ею, пока мы можем это делать, ибо, исчезни она, половина красоты и романтичности жизни исчезнет с нею и горестные предчувствия омрачат все наши надежды на смелых, нежных душою подрастающих мальчиков, которые пока еще любят своих матерей больше, чем самих себя, и не стыдятся признавать это.
Лори полагал, что задача забыть его любовь к Джо потребует напряжения всех его сил и способностей на много лет вперед, но, к великому своему удивлению, обнаружил, что ему становится с каждым днем все легче и легче. Поначалу он отказывался этому поверить, сердился на самого себя, не мог понять, что происходит, но ведь эти наши сердца – вещь такая любопытная и противоречивая, а время и человеческая природа творят над нами собственную волю, не испрашивая на то нашего согласия. Сердце Лори не желало болеть. Рана упорно заживала с такой быстротой, что ему оставалось только поражаться, и вместо того, чтобы стараться забыть, он обнаружил, что старается вспоминать. Такого оборота событий он никак не ожидал и оказался к нему совершенно не готов. Он стал отвратителен самому себе, был удручен собственным непостоянством и полон странного разочарования, смешанного с чувством облегчения оттого, что так скоро смог оправиться от столь невероятного удара. Он с великим тщанием перемешивал тлеющие угольки своей утраченной любви, но они не желали разгораться в пламя. От них шло всего лишь приятное сияние, согревавшее его и несшее с собою что-то доброе, не вызывая лихорадочного возбуждения, так что ему пришлось, хоть и неохотно, признать, что его мальчишеская страсть понемногу превращается в гораздо более спокойное чувство, очень нежное, чуть печальное и пока еще немного обиженное, но обида должна была со временем пройти, оставив лишь братскую любовь, которая продлится до скончания дней.
Когда, в ходе его размышлений, ему явились слова «братская любовь», он улыбнулся и взглянул на портрет Моцарта, что висел прямо перед ним.
«Ну что же, он был человек великий, но когда не смог получить одну сестру, он взял другую и был счастлив».
Лори не произнес этих слов вслух, но он так подумал, однако в следующую же минуту поцеловал старенькое колечко на своем мизинце и сказал себе:
– Нет, я этого не сделаю! Я не забыл, я никогда не смогу. Я снова попытаюсь, и если и на этот раз сорвется, вот тогда…
Оставив эту фразу незаконченной, Лори схватил бумагу и перо и написал Джо, что не может ни на чем остановиться, ни за что взяться, пока у него остается хотя бы малая толика надежды, что она когда-нибудь изменит свое решение. Не сможет ли она, не захочет ли она… не позволит ли она ему возвратиться домой и быть счастливым? Ожидая ответа, он ничего не делал, однако был полон энергии, так как им овладело лихорадочное нетерпение. Наконец ответ пришел и весьма эффективно направил его мысли в одну точку, ибо Джо решительно не смогла и не захотела. Она была поглощена заботами о Бет и не желала слышать ни слова о любви – никогда. Далее она просила его быть счастливым с какой-нибудь другой девушкой, но сохранить маленький уголок в его сердце и для любящей его сестрицы Джо. А в постскриптуме она выразила свое желание, чтобы он не говорил Эми, что Бет стало хуже, что к весне Эми сама вернется домой и незачем омрачать ей последние дни за границей. Времени, слава богу, еще достаточно, но пусть Лори пишет Эми почаще, не давая ей чувствовать себя одинокой, беспокоиться и тосковать по дому.
«А я и сам того хочу, напишу сейчас же. Бедная девочка, боюсь, ее возвращение домой будет таким печальным!» И Лори раскрыл свой секретер так, словно письмо к Эми было достойным завершением фразы, не оконченной несколько недель тому назад.
Однако письма в тот день он писать не стал, потому что, когда он принялся разбирать свои самые нужные бумаги, ему попалось на глаза кое-что, сразу изменившее его намерение. Замешавшись среди счетов, паспортов и разных деловых бумаг, в одном из отделений секретера лежали несколько писем от Джо, а в другом – три записки от Эми, тщательно перевязанные ее голубой ленточкой и нежно напоминающие об увядших розочках – тех, что она дала ему в Вальрозе, а он их тогда сохранил. Полураскаиваясь и полупосмеиваясь, Лори отобрал все письма Джо, тщательно их разгладил, сложил и аккуратно уложил в один из маленьких ящичков секретера, постоял с минуту, задумчиво поворачивая колечко на мизинце, потом медленно его снял, положил на письма, запер ящик и отправился слушать торжественную мессу в собор Святого Стефана, чувствуя себя так, словно только что свершились похороны, и, хотя это не было тяжкой бедой, месса казалась ему более подобающим времяпрепровождением, чем писание писем очаровательным юным леди.
Тем не менее письмо вскоре было отправлено, и на него тут же пришел ответ, так как Эми тосковала по дому и призналась ему в этом с самой восхитительной откровенностью. Переписка пышно расцветала, всю раннюю весну письма летели и туда, и сюда с безупречной регулярностью. Лори продал бюсты композиторов, сделал «спички» из обрывков своей оперы и вернулся к деду в Париж, надеясь, что кто-нибудь вскоре туда приедет. Ему отчаянно хотелось поехать в Ниццу, но он не собирался этого делать, пока его не пригласят, а Эми не приглашала его, так как у нее в это время происходили некие собственные небольшие переживания, из-за которых она очень желала избежать испытующих взоров «нашего мальчика».
Фред Воун вернулся и задал ей тот вопрос, на который она когда-то решила ответить: «Да! Благодарю вас!», но теперь сказала «Благодарю вас, нет!» – вполне доброжелательно, но твердо, ибо, когда время ответа пришло, отвага ее покинула и она вдруг обнаружила, что необходимо нечто большее, чем деньги и высокое положение, чтобы утолить то новое томление, что переполняло ее сердце любовными надеждами и опасениями. Слова «Фред неплохой парень, Эми, но не из тех мужчин, каких вы могли бы полюбить…» и лицо Лори, когда он их произносил, все время вспоминались ей столь же неуклонно, как и ее собственные, когда она – пусть не словами, но взглядом – ответила ему: «Я выйду замуж по расчету». Теперь все это ее тревожило, ей хотелось бы взять свои слова и взгляд обратно, это было так неженственно! Ей не хотелось, чтобы Лори счел ее бессердечной светской особой. Ей теперь уже и вполовину не так сильно хотелось стать украшением общества, как быть женщиной, достойной любви. Она радовалась, что он не возненавидел ее за то, что она наговорила ему столько ужасных вещей, но воспринял их просто прекрасно и стал к ней еще добрее, чем раньше. Его письма были для нее таким утешением, ведь письма из дома приходили вовсе не регулярно, а когда все-таки приходили, не могли и наполовину удовлетворить ее так, как письма от Лори. Отвечать на них было не только удовольствием, но и долгом, ведь бедный мальчик был покинут и одинок и нуждался в ласке, поскольку сердце упрямой Джо по-прежнему оставалось каменным. Джо следовало бы сделать над собою усилие и попытаться полюбить Лори. Вряд ли это было бы так уж трудно: очень многие гордились бы и радовались, если бы такой милый юноша их полюбил. Но ведь Джо никогда в жизни не поступает так, как другие девушки, так что ничего иного не остается, как быть к нему очень доброй и относиться как к брату.
Если бы ко всем братьям относились так, как в этот период относились к Лори, они представляли бы собою гораздо более счастливое человеческое племя, чем то, что ныне. Теперь Эми уже не читала нотаций. Она интересовалась его мнением по всем вопросам, расспрашивала обо всем, что он делал, дарила ему очаровательные маленькие подарки и посылала по два письма в неделю, наполненные веселыми сплетнями, сестринскими откровенностями и прелестными зарисовками пленительных видов, ее окружавших. Поскольку лишь очень немногих из братьев можно поздравить с тем, что их письма постоянно пребывают в карманах их сестер, читаются и прилежно перечитываются, вызывают слезы, если бывают слишком коротки, и поцелуи, если длинны, и бережно хранятся, словно сокровища, мы не станем намекать, что Эми совершала такие наивные и глупые поступки. Однако она действительно несколько побледнела в эту весну и стала более задумчивой, почти утратила свой восторженный интерес к веселому обществу и гораздо чаще выезжала на этюды в полном одиночестве. У нее не так много бывало такого, что она могла показать по возвращении домой: Эми, осмелюсь сказать, просто занималась изучением природы, часами сидя на террасе Вальрозы сложа руки или рассеянно зарисовывая любой предмет, вдруг затронувший ее воображение: мощную фигуру рыцаря, высеченную на могильной плите, юношу, уснувшего на траве со шляпой, наполовину прикрывающей его глаза, или кудрявую девушку в великолепном наряде, прогуливающуюся по бальной зале под руку с высоким джентльменом, причем лица их представляли собою размытые пятна – соответственно последнему крику моды в художественном творчестве, что было безопасно, но не вполне удовлетворительно.
Тетушка ее полагала, что Эми сожалеет о своем отказе Фреду, и, убедившись в том, что возражения бесполезны, а объяснения невозможны, племянница оставила тетку в покое, позволив той думать так, как ей угодно, и озаботясь лишь тем, чтобы Лори узнал, что Фред отправился в Египет. Только и всего, однако Лори сразу все понял и с видом умудренного годами старца произнес:
– Я был уверен, что она, поразмыслив, передумает. Бедный парень! Я и сам прошел через все это, так что могу ему посочувствовать.
Сказавши так, он глубоко вздохнул, а затем, словно до конца исполнив свой долг перед прошлым, улегся с ногами на диван и, роскошно растянувшись, принялся наслаждаться, перечитывая письмо от Эми.
Пока за границей происходили все эти перемены, домой пришла беда. Но письмо, сообщавшее, что Бет уходит, так и не добралось до Эми, а следующее настигло ее в Вевее, ибо зной в мае изгнал их из Ниццы и они, не торопясь, переехали в Швейцарию, проследовав через Геную и задержавшись на итальянских озерах. Эми перенесла известие вполне хорошо и молча согласилась с постановлением всех домашних, что ей не следует сокращать свое пребывание за границей, раз все равно она уже опоздала попрощаться с Бет. Лучше ей оставаться там и дать расстоянию смягчить ее горе. Но на душе у Эми было тяжело, ей ужасно хотелось домой, и каждый день она грустно глядела вдаль, за озеро, ожидая, что Лори приедет, чтобы ее утешать.
И он действительно приехал – ведь оба они получали письма той же почтой, но сам он в это время был в Германии, и письму понадобилось несколько лишних дней, чтобы до него добраться. В один момент, как только он получил письмо, Лори упаковал свой дорожный мешок, попрощался с друзьями по пешим путешествиям и отправился исполнить данное когда-то обещание с душой, полной радости и горя, надежды и неизвестности.
Вевей[246] Лори знал прекрасно, и, как только его суденышко коснулось маленькой пристани, он поспешил вдоль берега прямо к Башне, где, на условиях пансиона, поселилось семейство Кэррол. Гарсон был в отчаянии, поскольку все семейство отправилось на прогулку по озеру, но нет, мадмуазель-блондинка, возможно, осталась в саду шато. Если месьё обеспокоит себя тем, чтобы посидеть и подождать всего лишь одно мгновение времени, она будет ему предоставлена. Однако месьё не мог подождать ни одного «мгновения времени» и посредине сей речи отправился отыскивать мадмуазель самостоятельно.
Прелестный старый сад у самого края восхитительного озера, с шуршащими над головой каштанами, с плющом, обвивающим все вокруг, и черною тенью Башни, далеко протянувшейся по солнечной воде. У одного конца широкой низкой стены стояла скамья, здесь-то часто и сидела Эми, приходя сюда поработать, почитать или утешиться окружавшей ее здесь красотой. Вот и в этот день она сидела тут, склонив голову на руку, с тоскою по дому, переполнявшей ее душу, и с опечаленным взглядом, думая о Бет и задаваясь вопросом, отчего же не едет Лори. Она не слышала, как он прошел через двор далеко за нею, не видела, что он остановился под аркой подземного входа в сад. С минуту Лори стоял там, глядя на Эми новыми глазами: письма с пятнами от слез, лежавшие на ее коленях, черная ленточка, придерживающая волосы, женственное выражение страдания и терпения на лице и особенно маленький эбонитовый крестик у горла – все казалось ему необычайно трогательным, ведь это он подарил ей этот крестик, и она носила его теперь как единственное свое украшение. Если у него и были какие-то сомнения насчет того, как он будет принят, то они рассеялись в тот же момент, как Эми подняла голову и увидела его, потому что, роняя все, она бросилась к нему навстречу с возгласом, исполненным несомненной любви и тоски:
– О, Лори, Лори! Я знала, что вы приедете ко мне!
Я думаю, что все было сказано и решено в тот самый момент, ибо, когда они стояли там вдвоем, какое-то время не произнося ни слова, и темноволосая голова, словно оберегая, склонялась над золотистой, Эми ощутила, что никто в целом мире не смог бы утешить и поддержать ее так, как Лори. А Лори решил, что Эми – единственная женщина на свете, способная заполнить место Джо и сделать его счастливым. Он не сказал ей этого, но она не была разочарована, так как оба они чувствовали правду, были этим удовлетворены и с радостью оставили хранить все остальное молчанию.
Минутою позже Эми вернулась на свое место, и, пока она осушала слезы, Лори подбирал рассыпанные бумаги, находя при взгляде на все свои настолько зачитанные письма и ее многоговорящие наброски, что все они суть благие знамения будущего. Покончив с бумагами, Лори сел рядом с Эми, а она вдруг снова смутилась и залилась розовым румянцем, вспоминая свое порывистое приветствие.
– Я ничего с собой не могла поделать, мне было так одиноко и грустно, и я так обрадовалась, увидев вас. Это был настоящий сюрприз, когда я подняла голову, а вы тут стоите! Ведь я как раз начинала опасаться, что вы уже не приедете, – пояснила она, тщетно пытаясь говорить совершенно естественным тоном.
– Я приехал тотчас, как узнал. Мне очень хотелось бы сказать вам что-нибудь, что могло бы утешить вас в утрате нашей любимой Бет, но я способен только чувствовать и… – Лори не смог дольше говорить, ибо и им вдруг овладела застенчивость и он не сумел найти нужных слов. Ему очень хотелось прижать головку Эми к своему плечу и уговорить ее поплакать как следует, но он не осмеливался, так что всего-навсего взял ее руку и сочувственно пожал, что было гораздо лучше всяких слов.
– А вам и не нужно ничего говорить, вы и так меня утешаете, – тихо сказала Эми. – Бет теперь хорошо, она счастлива, а мне страшно возвращаться домой, как бы сильно мне ни хотелось всех наших увидеть. Не будем сейчас о них говорить, не то я опять начну плакать, а мне хочется просто насладиться вашим присутствием, пока вы здесь. Вам ведь не нужно сразу возвращаться, правда?
– Нет, если я вам нужен, дорогая.
– Конечно же, очень! Тетушка и Фло очень добры, но ведь вы вроде бы один из членов нашей семьи, и мне станет таким утешением, если вы побудете здесь какое-то время.
Говоря это, Эми была так похожа на соскучившегося по дому ребенка, что Лори сразу забыл свою застенчивость и одарил ее тем, к чему она так привыкла, – лаской и оживленной беседой, что было ей просто необходимо.
– Бедное создание, вы выглядите так, словно горе чуть было не довело вас до болезни! Беру на себя заботы о вас, так что не нужно больше плакать, а лучше пойдемте-ка и прогуляемся вместе, ветер слишком прохладен, чтобы вам можно было здесь сидеть без движения, – предложил Лори таким нежно-повелительным тоном, что Эми это очень понравилось, а он тем временем сам подвязал ей шляпку, продел ее руку под свой локоть и принялся ходить с нею взад и вперед по солнечной дорожке под каштанами, оперившимися новорожденной листвой. В движении он чувствовал себя более свободно, а Эми обнаружила, что это очень приятно – опираться на сильную руку, видеть улыбающееся тебе знакомое лицо и слышать ласковый голос, восхитительно предназначенный лишь для тебя одной. Старинному саду, очаровательному самою его стариной, приходилось укрывать под своими кронами множество любовных пар, и казалось, что он был создан исключительно для них, таким солнечным и уединенным был он, с этой Башней, которая только одна и могла здесь за ними подглядывать, и просторным озером внизу, чья зыбь уносила вдаль эхо их речей. Наша новая пара целый час прогуливалась, беседовала и отдыхала на низкой широкой стене, наслаждаясь чудесным воздействием нежных чувств, придававших еще большее очарование времени и месту, а когда неромантический звук обеденного гонга потребовал их возвращения, Эми почувствовала себя так, словно бремя ее одиночества и горя было оставлено ею далеко позади – в саду шато.
[246] Вевей – город-курорт на западе Швейцарии, на северном берегу Женевского озера.