Почему он всем нравится? – вот что озадачило Джо с самого начала. Он не был ни богат, ни велик, ни молод, ни красив, ни в каком отношении не мог быть назван обаятельным, представительным или блистательным, и тем не менее он был столь же привлекателен, как праздничный костер: людей, казалось, тянуло собраться вокруг него, словно у горящего камелька. Профессор был беден, но каким-то образом у него всегда находилось, что дать другим; чужак, он становился другом всем и каждому; уже далеко не юноша, он умел радоваться жизни, как мальчишка; он не был красив, он был странен, но лицо его многим казалось прекрасным, а странности ему прощались – ради того, каким он был. Джо часто наблюдала за ним, пытаясь открыть источник очарования, и в конце концов решила, что дело в его благожелательности, творившей чудеса. Если у него случалось какое-либо огорчение, «оно сидело, засунув голову под крыло», а сам он оборачивался к людям только своею солнечной стороной. У него на лбу было несколько морщин, но Время обошлось с ним довольно милостиво, памятуя, как он добр к окружающим. Симпатичные округлые складочки у рта служили напоминанием о множестве дружеских слов и о частом веселом смехе, взгляд его никогда не бывал холодным или жестким, а большая его рука отличалась теплым и крепким пожатием, еще более выразительным, чем слова.
Даже его одежда, казалось, старалась выказать гостеприимную натуру ее носящего. Она выглядела так, будто ей быть на нем легко и удобно, будто ей самой нравится быть удобной ему. Его объемистый жилет наводил на мысли о большом сердце, что под ним бьется. Порыжевший пиджак говорил об общительности его владельца, а обвисшие карманы брюк ясно указывали, что детские ручонки часто влезали туда пустыми, а вылезали полными. Даже его башмаки выглядели доброжелательно, а воротнички никогда не отличались поскрипывающей крахмальной жесткостью, как у других мужчин.
– Вот оно! – сказала себе Джо, когда в конце концов сделала открытие, что подлинное доброжелательство по отношению к собрату-человеку может украсить и возвеличить даже полноватого учителя немецкого языка, который торопливо ест, сам штопает себе носки и к тому же обременен неблагозвучной фамилией Баэр.
Джо высоко ценила доброту, однако испытывала и чисто женское преклонение перед интеллектом, так что ее небольшое открытие, касавшееся профессора, значительно улучшило ее отношение к нему.
Он никогда не говорил о себе, так что никто не знал, что в своем родном городе он был человеком весьма известным и пользовался большим почетом за присущую ему ученость, прямоту и честность. Не знали об этом до тех пор, пока навестить его не приехал один из его соотечественников. Тот тоже не говорил о себе, а в беседе с мисс Нортон сделал известным сей приятный факт. От нее-то Джо все и узнала, и это понравилось ей еще больше именно потому, что сам мистер Баэр об этом никогда не упоминал. Она чувствовала гордость за него, зная, что он был почитаемым профессором в Берлине, хотя в Америке стал всего лишь учителем иностранного языка, и это новое открытие придало его обыденной, занятой нелегкой работой жизни острый и облагораживающий привкус романтики. Еще один, более ценимый ею, чем интеллект, дар был показан ей с совершенно неожиданной стороны. Мисс Нортон была вхожа в самый высший круг хорошего общества, но Джо никогда не имела бы возможности сей круг увидеть, если бы не ее новая приятельница. Одинокую женщину заинтересовала честолюбивая девушка, и она доброжелательно оказывала множество услуг подобного рода и Джо, и профессору. В один прекрасный вечер она взяла их с собой на закрытый симпозиум, проводимый в честь нескольких знаменитостей[200].
Джо шла туда, готовая склониться в обожании пред могущественными творцами, которым она с юношеским энтузиазмом издали поклонялась. Однако ее преклонение перед гениальностью получило в тот вечер жестокий удар, и понадобилось некоторое время, чтобы она оправилась от потрясшего ее открытия: великие создания оказались всего-навсего лишь мужчинами и женщинами.
Представьте себе ее смятение, когда, украдкой бросив взгляд робкого обожания на поэта, чьи строки заставляли предполагать в авторе эфирное создание, питающееся лишь «святым духом, огнем и росой[201]», она увидела его поглощающим ужин со всем пылом страсти, заливающей багрянцем его интеллектуальную физиономию. Отвернувшись от него, словно от поверженного кумира, она совершила еще и другие открытия, которые быстро развеяли ее романтические иллюзии. Великий писатель постоянно фланировал меж двумя большими графинами, знаменитое божество открыто флиртовало с одной из двух мадам де Сталь[202] наших дней, бросавшей убийственные взгляды на вторую Коринну[203], которая добродушно-сатирически отзывалась о ней теперь, после того как ловко одержала над нею верх в усилиях завладеть вниманием глубокомысленного философа, тогда как тот с джонсоновским наслаждением упивался чаем[204] и, казалось, задремывал, поскольку словоохотливость дамы не давала ему возможности отвечать. Светочи науки, позабыв о своих моллюсках и ледниковых периодах, обменивались сплетнями о представителях искусств, в то же время с профессиональным рвением посвящая свое внимание устрицам и мороженому; юный музыкант, завораживавший весь город подобно еще одному Орфею, рассуждал о лошадях, а благородный представитель британской аристократии, при сем присутствовавший, оказался самым ординарным человеком в этом собрании.
Вечер еще и наполовину не закончился, а Джо уже чувствовала себя столь беспредельно разочарованной, что уселась в дальнем углу, пытаясь восстановить душевное равновесие. Вскоре к ней присоединился мистер Баэр, тоже оказавшийся как бы не совсем в своей стихии. И тут как раз несколько философов – каждый усевшись на своего конька – приблизились неторопливо иноходью, чтобы устроить интеллектуальное состязание в укромном месте. Их беседа была на бесчисленные мили вне пределов понимания Джо, но она наслаждалась ею, хотя Кант и Гегель оказались богами, ей незнакомыми, а Субъективное и Объективное – терминами, смысл которых ей был неизвестен, и единственной вещью, «извлеченной из глубин ее подсознания», стала страшная головная боль, когда это все закончилось.
Постепенно ей становилось все яснее, что привычный мир был разобран на части и снова собран на новых и, как утверждали говорившие, на гораздо лучших принципах, чем прежде, что религия должна быть справедливо и обоснованно отправлена в небытие, а единственным Богом должен стать интеллект.
Джо ничего не понимала ни в философии, ни в метафизике, но ею овладело какое-то тревожное любопытство, наполовину приятное, наполовину причиняющее боль, когда она слушала все это с таким чувством, словно ее вдруг пустили плыть во времени и пространстве без руля и ветрил, как новый воздушный шарик, запущенный в праздничный день. Она обернулась, желая посмотреть, нравится ли все это профессору, и обнаружила, что он смотрит на нее с таким мрачным выражением, какого она прежде никогда у него не замечала. Он покачал головой и поманил ее уйти прочь, однако она была зачарована свободой Спекулятивной Философии[205] и осталась сидеть, пытаясь разобраться в том, на что же эти мудрые джентльмены предполагают опираться после того, как уничтожат все прежние убеждения и верования.
Ну а мистер Баэр был человеком, недостаточно уверенным в себе, и не торопился высказывать свои взгляды – не оттого, что они были неустойчивыми, но оттого, что были слишком искренни и серьезны для легкой беседы. Переведя взгляд от Джо на нескольких молодых людей, привлеченных сверканием философской пиротехники, он нахмурил брови и возымел сильное желание заговорить, испугавшись, что какая-нибудь легко воспламеняемая юная душа будет совлечена с прямого пути этим фейерверком лишь затем, чтобы по окончании показа обнаружить, что от сверкавших ракет остался всего-навсего пустой стержень с обгоревшей ручкой.
Профессор терпел все это, сколько мог, но когда к нему обратились с просьбой высказать свое мнение, он разразился возмущенной речью и защищал религию с выразительностью, вдохновленной самою истиной, с красноречием, сделавшим его ломаный английский мелодичным, а простое лицо – прекрасным. Он вел тяжкую битву, ибо мудрые джентльмены весьма умело приводили аргументы, но он не понимал, когда его побивали в споре, и продолжал защищать свое знамя, как подобает мужчине. Каким-то образом, пока он говорил, мир Джо снова встал на свое место. Прежние убеждения и верования, просуществовавшие столь долго, теперь выглядели лучше, чем новые. Бог вовсе не был слепою силой, а бессмертие души из красивой сказки опять стало благословенной реальностью. Она почувствовала себя так, будто снова обрела твердую почву под ногами, и, когда мистер Баэр умолк, не в силах переговорить возражавших, но ни на йоту не переубежденный ими, Джо захотелось захлопать в ладоши и его поблагодарить.
Ни того ни другого она не сделала, но запомнила эту сцену и наградила профессора глубочайшим уважением, потому что понимала, как тяжко обошлось ему усилие, неожиданно для себя самого, открыто высказаться в том окружении и в тот вечер, поскольку собственная совесть не позволяла ему промолчать. Она увидела, что обладать сильным характером лучше, чем деньгами, чинами, интеллектом или красотой, и поняла, что если величие, как определил один из мудрых джентльменов, заключается «в правдивости, уважительности и доброжелательности»[206], то ее друг Фридрих Баэр не только хороший, но и великий человек.
Это убеждение крепло в ней день ото дня. Она ценила его почтительность в отношениях с нею, стремилась завоевать его уважение, хотела быть достойной его дружбы и как раз тогда, когда это ее желание стало наиболее искренним, чуть было не утратила все это. Начало этому положил эпизод с треуголкой: как-то вечером профессор спустился вниз, чтобы дать Джо урок, в солдатской треуголке из газеты, которую малышка Тина водрузила ему на голову, а он забыл ее снять.
«Он явно не смотрит на себя в зеркало, прежде чем выйти на люди», – подумала Джо, улыбнувшись, когда он произнес «Добри фечер» и уселся с серьезным видом, не сознавая комического контраста между предметом урока и своим головным убором – ведь он собирался читать ей «Смерть Валленштейна»[207].
Она ничего ему сначала не сказала, но ведь она любила слышать его смех – басовитый смех от всей души, когда случалось что-то забавное, так что она оставила ему возможность обнаружить это самостоятельно и вскоре совершенно обо всем забыла, ибо слышать, как немец читает Шиллера, – занятие всепоглощающее. После чтения начался урок, проходивший очень оживленно, так как Джо в тот вечер овладело веселое настроение, а из-за треуголки в глазах ее плясали смешинки. Профессор не знал, что о ней и подумать; наконец он прекратил урок и спросил с выражением мягкого, но непреоборимого изумления:
– Миис Марш, сачем вы смеетес в лицо ваш учитель? Не имеет вы уважений ко мне, рас вести так плёхо?
– Как же могу я уважать вас, сэр, когда вы забываете снимать при мне вашу шляпу?
Поднеся руку к голове, рассеянный профессор мрачно нащупал и снял маленькую треуголку, с минуту глядел на нее, а затем, откинув назад голову, рассмеялся, словно зазвучал развеселившийся контрабас.
– Ах! Тепер я его видель. Это тот шалюн Тина делаль меня дураком с моя шляпа. Это нишего, но вы будет видеть, эсли урок не идет хорошо, вы тоже будет его надевать.
Но урок несколько минут совсем не шел, потому что мистеру Баэру попалась на глаза картинка на треуголке и, развернув ее, он сказал с отвращением:
– Жаль, что такие газеты появляются в доме. Их не следует видеть детям, а молодежи не следует их читать. Это не есть хорошо, и я не имей терпений к ним, кто делает такой вред.
Джо взглянула на газетный лист и увидела приятнейшую иллюстрацию, состоявшую из безумца, трупа, злодея и ядовитой змеи. Картинка ей не понравилась, но порыв, заставивший ее перевернуть страницу, был вызван не неудовольствием, а страхом, потому что на миг ей примерещилось, что газета была – ее «Волкано». Однако это был не «Волкано», и ее паника утихла, тем более что она вспомнила: ведь даже если бы это был он и в нем – одно из ее сочинений, ее рассказы выходят без имени автора и не могут ее выдать. Она тем не менее выдала себя сама – взглядом и краской, залившей ее лицо, ибо, хотя профессор и был рассеян, он видел многое – больше, чем представляли себе о нем другие. Он знал, что Джо пишет, и не однажды видел ее вблизи газетных редакций, но, поскольку она никогда о том не упоминала, он не задавал ей вопросов, хотя испытывал сильное желание увидеть ее работу. Сейчас ему в голову пришло, что она делает нечто такое, в чем ей стыдно признаться, и это его обеспокоило.
Он не сказал себе: «Это не мое дело, я не имею права говорить ей что бы то ни было», как сказали бы многие другие. Но он помнил о том, что эта девушка молода и бедна, что живет она вдали от материнской любви, вдали от отцовской заботы, и у него тотчас возникло стремление, столь же спешное и естественное, как порыв тотчас протянуть руку, чтобы вытащить из лужи малого ребенка. В один миг все это промелькнуло у него в голове, хотя ни следа таких мыслей не выказалось на его лице, и к тому моменту, когда газета была отброшена, а игла Джо заработала снова, профессор был вполне готов сказать совершенно спокойно, но очень серьезным тоном:
– Да, вы правы отбрасывать это от вас. Я не думаю, что хорошие молодые девушки следует читать такие вещи. Они делаются приятные для некоторых, но я скорее дал бы мои мальчики порох поиграть, чем этот гадкий мусор.
– Ну, знаете ли, они ведь могут не все быть гадкими, просто глупыми, а если на них есть спрос, я не вижу вреда в том, чтобы их писали и печатали. Многие вполне уважаемые люди честно зарабатывают себе на жизнь тем, что называется «сенсационными рассказами», – сказала Джо, так яростно и небрежно собирая сборки, что вслед за ее иглой появился рядок узеньких щелочек.
– На виски тоше есть спрос, но я думаю, нам с вами не нравится ее продавать. Эсли уважаемый люди знали бы, какой вред они делают, они не чувствоваль, что это честный саработок. Они не имейт прав положить яд в сладкий леденец и позволит малыши это кушать. Нет, они долшен немного думать и вымести грязь с улиц, раньше, чем такой вещь делать.
Все это мистер Баэр проговорил весьма горячо и направился к камину, комкая в руках газету. Джо сидела недвижимо, с таким видом, будто огонь подобрался и к ней самой: щеки ее горели еще долго после того, как треуголка превратилась в струйку дыма и благополучно вылетела в трубу.
– Я бы хотель все другие посылать за ним вслед, – пробормотал профессор, с облегчением отходя от камина.
А Джо подумала о том, какое пламя разгорелось бы, брось она в камин ту пачку, что лежит у нее наверху, и в эту минуту ее трудно заработанные деньги тяжко обременили совесть девушки. Но потом она успокоила себя, молча подумав: «Мои рассказы ведь не такие, они просто глупые, но гадкими никогда не бывают, так что я не стану волноваться», – и, взявшись за свой учебник, с видом послушной ученицы, она спросила:
[200] …закрытый симпозиум… в честь… знаменитостей. – Слово «симпозиум» употреблено здесь в др. – греческом значении, т. е. «пир с серьезной беседой».
[201] …«святым духом, огнем и росой»… – Цитата из стихотворения Роберта Браунинга «Эвелин Хоуп» (1855).
[202] …мадам де Сталь… – Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн – французская писательница, теоретик литературы, публицист, имевшая большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX в. Хозяйка блестящего литературного салона.
[203] Коринна (фр. Corinne) – героиня нашумевшего, вызвавшего множество споров в странах Европы, в том числе и в России, а также в Америке, романа Жермены де Сталь «Коринна, или Италия» (1807). Молодая девушка, дочь итальянки и английского лорда, уйдя от мачехи после смерти отца, меняет имя – называет себя Коринной, по имени древнегреческой поэтессы VI–V вв. до н. э. Она поселяется в Италии, где благодаря своим талантам пользуется успехом, но поражает многих самостоятельностью и свободой поведения. Приговор некоторых литературных критиков звучал так: «Это женщина, которая выделяется достоинствами, несвойственными ее полу, нарушает общий порядок вещей». Коринну упрекали также в том, что она «проникнута энтузиазмом, а энтузиазм таит в себе много опасностей». Опровержению этих упреков посвящена статья Б. Констана «О госпоже де Сталь и ее произведениях» (1829; первый вариант – 1807), содержащая блистательный анализ образа Коринны: она «одарена пылким воображением, наделена чрезмерной чувствительностью, нравом равно непостоянным и страстным; она несет в себе все, что нужно для счастья, но это не спасает ее от страданий…».
[204] …с джонсоновским наслаждением упивался чаем… – В своей книге «Жизнь Сэмюэля Джонсона» (1791) шотландский писатель Джеймс Босуэлл утверждал, что знаменитый автор стихов и путевых очерков, драматург, издатель, критик, шекспировед, создатель авторитетнейших «Словаря английского языка» и «Жизнеописаний наиболее выдающихся английских поэтов» Сэмюэль Джонсон (1709–1784) был страстным почитателем чая.
[205] …зачарована свободой Спекулятивной Философии… – Спекулятивная, или умозрительная, философия – философия, согласно которой истина открывается не вследствие опыта, а путем чистого размышления.
[206] …величие… заключается «в правдивости, уважительности и доброжелательности»… – цитата из лекции Ральфа Уолдо Эмерсона «Величие» (1868).
[207] «Смерть Валленштейна» – трагедия в шести действиях немецкого писателя, драматурга, историка Ф. Шиллера (1759–1805), написанная им в 1779-м и опубликованная в 1780 г.