– Моя подруга пожелала, чтобы я предложила вам… рассказ… просто ради эксперимента… хотела бы… ваше мнение… рада будет написать еще, если этот подойдет.
Пока она краснела и запиналась, мистер Дэшвуд забрал у нее рукопись и принялся перелистывать страницы двумя довольно грязными пальцами, бродя критическим взором то вверх, то вниз по аккуратным листам.
– Не первый опыт, как я понимаю? – заметил он, увидев, что страницы пронумерованы, исписаны лишь с одной стороны и не обвязаны ленточкой – что было бы явным признаком новичка.
– Нет, сэр. У нее уже есть некоторый опыт, и она получила приз в «Знамени красноречия».
– Ах вот как? – И мистер Дэшвуд одарил Джо быстрым взглядом, который, казалось, охватил все, что на ней было надето, – от бантика на ее шляпке до пуговиц на ботинках. – Ну что же, можете оставить, если вам так хочется. У нас такого добра в настоящее время больше, чем может понадобиться, но я бегло просмотрю это и дам вам ответ на следующей неделе.
Джо теперь уже не хотелось оставлять ему «это», так как мистер Дэшвуд ей самой вовсе не подходил, но в создавшихся обстоятельствах ей ничего не оставалось делать, как кивнуть ему и уйти, и выглядела она при этом особенно высокой и полной достоинства, как случалось всегда, если она бывала уязвлена или сконфужена. А в тот раз она испытывала оба эти чувства, так как по понимающим взглядам, какими обменялись джентльмены, было совершенно очевидно, что ее нехитрую выдумку о «моей подруге» сочли хорошим поводом для шуток, и смех, раздавшийся вслед за каким-то замечанием редактора, когда она закрывала за собою дверь, довершил возникшее у нее чувство неловкости. Почти уже решив больше никогда сюда не возвращаться, Джо пошла домой и выплескивала свое раздражение в шитье передничков, делая быстрые и яростные стежки, и через час или два достаточно остыла, чтобы посмеяться над этой сценой и с нетерпением ожидать наступления следующей недели.
Когда же она явилась туда во второй раз, мистер Дэшвуд был один, чему Джо несказанно обрадовалась. Мистер Дэшвуд находился в гораздо менее сонном состоянии, чем прежде, и это было приятно, и мистер Дэшвуд не столь глубоко успел погрузиться в дым своей сигары, чтобы забыть о хороших манерах, так что вторая встреча прошла в более благоприятной обстановке, чем первая.
– Мы возьмем это, – (редакторы никогда не говорят «я»), – если вы не станете возражать против некоторых изменений. Это слишком длинно, но сокращение нескольких абзацев, которые я пометил, сделает размер как раз таким, как надо, – сказал он деловым тоном.
Джо едва могла узнать собственную рукопись, так измяты и исчерканы были ее страницы и абзацы, но, испытывая чувство, какое мог бы испытать нежный родитель, если бы его попросили отрезать ножки своему младенцу, чтобы тот уместился в новой колыбели, она посмотрела на помеченные абзацы и с удивлением обнаружила, что все ее размышления о морали, специально вставленные как балласт с целью уравновесить излишнюю романтичность придуманных приключений, оказались вычеркнуты.
– Но, сэр, я полагала, что в каждом рассказе должна заключаться какая-то мораль, поэтому я и заставила некоторых из моих грешников раскаиваться.
Редакторская серьезность мистера Дэшвуда разбавилась улыбкой, ибо Джо забыла о «моей подруге» и заговорила так, как мог говорить лишь сам автор.
– Знаете ли, людям нужны не проповеди, а развлечения. Нравственность нынче плохо продается.
(Это заявление, между прочим, было не совсем верно.)
– Так вы думаете, что с этими изменениями рассказ вам подойдет?
– Да, сюжет нов, вполне удачно разработан… язык хорош и все такое… – прозвучал любезный ответ мистера Дэшвуда.
– А что вы… то есть какую компенсацию… – начала Джо, не вполне уверенная, в какую форму ей следует облечь свой вопрос.
– Ах да! Ну, мы даем от двадцати пяти до тридцати за вещицы такого рода. Платим после выхода, – отвечал мистер Дэшвуд так, словно эта мелочь как-то выпала из его редакторской памяти. Говорят, с редакторами такое бывает.
– Очень хорошо, вы можете взять рассказ, – сказала Джо, возвращая ему рукопись с довольным видом, ведь для нее и двадцать пять после доллара за колонку казались отличной платой. – А могу я сказать подруге, что вы и другой возьмете, если у нее будет что-то получше этого? – спросила она, не заметив своей оговорки и ободренная неожиданным успехом.
– Ну, мы посмотрим. Не могу обещать, что возьмем. Скажите ей, чтоб сделала его кратким и острым. И пусть не обращает внимания на мораль. – Потом небрежным тоном: – А какое имя ваша подруга хотела бы поставить под рассказом?
– Совсем никакого, если вы позволите. Она не хочет, чтобы ее имя появлялось в печати, а псевдонима у нее нет, – сказала Джо, против воли краснея.
– Это – как ей заблагорассудится. Рассказ выйдет на следующей неделе. Вы сами зайдете за деньгами или мне выслать их вам? – спросил мистер Дэшвуд, почувствовавший естественное желание узнать, кто же все-таки его новый автор.
– Я зайду сама. Всего доброго, сэр.
И Джо удалилась, а мистер Дэшвуд водрузил ноги на стол и снисходительно промолвил: «Бедна и горда, обычное дело, но нам подойдет».
Следуя указаниям мистера Дэшвуда и взяв миссис Нортбери за образец, Джо очертя голову нырнула в пенистое море сенсационной литературы, но благодаря спасательному кругу, вовремя брошенному ей другом, выплыла на поверхность без особых повреждений. Как большинство юных писак, она в поисках своих героев и пейзажей отправлялась за границу, и banditti[199], графы, цыгане и цыганки, монахини и герцогини заполняли ее подмостки и играли свои роли с той долей достоверности и воодушевления, какой и следовало ожидать. Читатели ее не были придирчивы к таким мелочам, как грамматика, пунктуация и вероятность происходящего, а мистер Дэшвуд благосклонно дозволял ей заполнять его колонки – за самую низкую плату, – не сочтя необходимым сообщить ей, что истинной причиной его благосклонности был уход одного из его литературных поденщиков, которому предложили более высокую оплату, и тот покинул своего редактора в трудный момент.
Джо вскоре почувствовала заинтересованность в своей работе, так как ее истощенный кошелек постепенно полнел, и небольшая «кубышка», которую она тайно завела с намерением отвезти Бет в горы будущим летом, неизменно, хотя и понемногу заполнялась от недели к неделе. Только одно обстоятельство нарушало ее душевное равновесие: ведь обо всем этом она не сообщила своим домашним. У нее возникло ощущение, что отец и мать ее действий не одобрят, и она предпочла сначала поступить по-своему, а уж потом попросить прощения.
Соблюсти ее тайну было легко, ведь рассказы выходили без имени автора. Разумеется, мистер Дэшвуд выяснил этот вопрос весьма скоро, но обещал хранить молчание и, к ее удивлению, сдержал свое слово.
Джо считала, что это не принесет ей вреда, ибо искренне намеревалась не писать ничего такого, чего потом ей пришлось бы стыдиться, и утихомиривала уколы совести предвкушением той счастливой минуты, когда она предъявит родным заработанное и посмеется по поводу умело сохраненной ею тайны.
Однако мистер Дэшвуд отказывался брать рассказы, не имевшие вызывающего трепет сюжета, и, поскольку трепет не мог быть вызван ничем иным, кроме как терзанием читательских душ, сочинительнице для этой цели понадобилось обшаривать историю и разного рода романы, землю и море, науку и искусство, полицейские протоколы и дома для умалишенных. Джо вскоре обнаружила, что ее девический опыт позволил ей лишь мельком увидеть немногие проявления трагедий, скрывающихся под поверхностью общественной жизни, так что, рассудив об этом с деловой точки зрения, она взялась пополнять недостаток сведений со свойственной ей энергией. Стремясь найти достойный материал и упорствуя в том, чтобы сюжеты были оригинальными, пусть даже и не вполне мастерски разработанными, она обшаривала газеты в поисках несчастных случаев, происшествий и преступлений. Она вызывала подозрения библиотекарей, прося книги о ядах. Она изучала лица прохожих и характеры людей – хороших, дурных и заурядных, – тех, что ее окружали. Она ворошила прах давно прошедших времен, разыскивая факты столь древние, что они казались новыми, и познавала глупость, греховность и несчастье настолько глубоко, насколько позволяли ей ее ограниченные возможности. Джо полагала, что успешно продвигается вперед, тогда как – не сознавая того – начинала осквернять самые женственные свойства женской натуры. Она попала в дурное общество, и, хотя оно было воображаемым, его влияние не могло не сказаться на ней, ведь ее душа и ее воображение питались опасным и несытным кормом, и последние цветы ее юности опадали из-за ее преждевременного знакомства с темными сторонами жизни, а оно в свое время все равно приходит к каждому из нас.
Она уже начинала скорее ощущать, чем осознавать это, поскольку, постоянно описывая страсти и чувства других людей, стала изучать свои собственные и размышлять о них, – нездоровое развлечение, которым здоровые молодые умы по доброй воле не увлекаются. Дурной поступок всегда несет с собою свое собственное наказание, и Джо его получила как раз тогда, когда более всего в нем нуждалась.
Я не знаю, помогло ли ей пристальное чтение Шекспира вникать в характеры, или врожденный инстинкт женщины наделил ее пониманием того, что честно, сильно и смело, но, одаряя своих воображаемых героев всеми земными совершенствами, Джо открыла для себя живого героя, который заинтересовал ее, несмотря на многие чисто человеческие недостатки. Мистер Баэр в одной из их бесед посоветовал ей присматриваться к простым, настоящим и прекрасным натурам, изучать их характеры, где бы она с ними ни встретилась, ибо это – самая лучшая подготовка для писателя. Джо поймала его на слове, хладнокровно обратила свой взор на профессора и принялась изучать его – занятие, каковое очень удивило бы его, так как этот достойный человек был весьма скромного о себе мнения.
[199] Разбойники (ит.).