— Я?! Девочка, вы что-то путаете. Да мои дети вам в мужья годятся! Учитывая, конечно, геронтофилические тенденции в обществе.
— Ах ты мерзавец! — кулачок врезался намного ощутимее.
— Шутка, Рита, это беззлобная шутка! — засмеялся он, уворачиваясь.
— Да, Сергачёв… А у тебя, похоже, случай впадания в детство! Как тебя только жена терпит?
— С удовольствием. И потом, я же с ней умный, серьёзный и благонадёжный отец семейства.
— Лицедей, — притворно-презрительно хмыкнула я. — Обманываешь порядочную женщину. Вот все вы такие, «знаменитые хреновые актёры Саши»!
— Господа, может, вы, наконец, прекратите этот балаган? — Оказалось, Женя нас опередил, вероятно, притопав в зал другой дорогой, и теперь с недовольством наблюдал, как мы с Владом, пихая друг друга, выкатились на сцену.
— Всё, Жень, мы готовы, — отозвался Сергачёв, напоследок дёрнув меня исподтишка за волосы.
— На чём мы остановились? — спросил Женька.
— На Нине, — пискнула я. — Сменить бы имя…
— Исключено. Да и вообще, ты чего в него упёрлась? Вот смотри: героиня рассказывает экс-любимому о своей подруге Марише, так?
— Ну…
— Говорит, что та своё настоящее имя забыла, и теперь Нина придумывает ей каждый день новое.
— И?
— Так ведь это она ему про себя рассказывает! Это она своё имя забыла! Она же актриса, и не просто актриса, а божьей милостью! Для неё игра и жизнь — синонимы. Сегодня Мариша, завтра ещё кто-нибудь. И не имеет значения, кто, хоть бы и Фортинбрас. Главное — вот она — её Лила![5]
— Жень, да я понимаю, — перебила я, — но орать: «Я — Нина»?! Ну согласись, нелепо. Уж лучше тогда: «Я — Чайка». Всё оно посимпатичней звучит.
— Да как ты не понимаешь?! — Женька с досадой махнул рукой и взобрался на сцену. — Она же Ниной не случайно названа! Знаешь, как истолковывается? Великая! Ты прочувствуй трагичность ситуации — он, ничтожненький актёришко, смотрит со всех афиш, а она — Великая Актриса — никому не нужна! Слишком яркая, ослепительно яркая, слишком эмоциональная, слишком любящая… Всё — через край. А он — маленький и слабый. — Женя схватил со стола распечатку и процитировал: — «Вчера у меня поломалась машина… и я ловил такси… под огромным своим лицом на кинотеатре… Я бегал под собою потный, маленький…» — вот ключевая фраза его образа. Он просто не в состоянии вынести шквал её чувств! И она это всё прекрасно сознаёт: и силу своей любви, и силу своего таланта, и свою полнейшую никому ненужность. — Женя помолчал и перевернул страницу: — «Он: — Тебя держали в театре из-за меня! Я унижался! Я кланялся, и они тебя держали! Не из-за твоего великого таланта, на твой талант они плевали, поверь! Она: — Верю. Верю, что на талант они плевали». И когда она под занавес кричит: «Я — Нина!», неужели ты думаешь, что речь об имени? Нет, дорогая, она кричит: «Я — Великая!» «Я — Великая Актриса!» А ты говоришь, переименовать. Никак нельзя…
— Жень, я поняла.
— Вот и умница.
— Но боюсь, зрители замысел не постигнут. Попроще бы… — честно говоря, я не была уверена, что именно это вложил драматург в свою пьесу, но в целом мне концепция нравилась. Если бы не столь глубокий смысл.
— А ты постарайся, чтобы постигли. И потом, нельзя опускаться до уровня толпы, — назидательно сказал режиссёр. — Всё, звезда моя, работаем. Сейчас пройдём самую первую сцену, до звонка в дверь, а потом повторим, как Саша врывается в квартиру. Влад, пойдём пока к нам. Нина, поехали.
Я забралась с ногами в кресло и взяла телефонную трубку:
— «Мне приснился сон… Мой экс-любимый Саша сел на дирижабль и полетел по проспекту Вернадского… Но в этот момент позвонила ты, и я так и не узнала — разбился ли он», — захохотала я.
Монолог был длинный, но начало я выучила и шпарила наизусть, не заглядывая в текст. Незначительные проблемы иногда возникали с имитацией смеха, но сейчас, после того как мы порезвились с Сергачёвым, и это получалось нормально.
— Стоп, стоп, — прервал меня на середине Женя. — Ты чего в этом месте постоянно спотыкаешься? Я ещё во время читки заметил.
— Жень, я не могу спокойно произнести фразу «А во-вторых, с некоторых пор я ненавижу котов…», — пожаловалась я. — Дохожу и начинаю тормозить. У меня язык не поворачивается, такое чувство, что я их предаю…
— Кого? — не понял Женя.
— Котов своих, кого же ещё?! Я их слишком люблю, чтобы правдоподобно сказать, что ненавижу. Я даже пальцы скрещиваю и про себя говорю: «Это неправда, неправда, неправда!»
— Блин, Рита, ты меня с ума сведёшь! Ну я не знаю, представь что-нибудь омерзительное: змей, пауков, тираннозавров, в конце концов, любое, что ты способна ненавидеть и условно назови их котами.
— Это невозможно, — отрезала я.