«Она стоит на пустых подмостках, такая хрупкая посреди огромной сцены.
Скрипачка…
Жгуче-чёрные волосы, сплетаясь с алым шёлком, струятся по тоненькой одинокой фигурке.
Ресницы опущены, а упрямый подбородок страстно прижат к верхней деке маленькой скрипки.
Движение руки — и музыка впивается в виски, взрывая сознание. А память мученически пытается понять: что это?
Точно Реквием. Но чей? Верди?.. Лист?.. Моцарт?.. Что-то до боли знакомое и в то же время неузнаваемое в её каком-то остервенелом исполнении.
Хорошо. Пусть будет Реквием… по мечте. Неизвестного композитора. Какая, чёрт, разница, когда такая музыка!
Сердце то замирает — пауза… Не только у меня — в зале гробовая тишина. То подскакивает и неистово колотится где-то в горле, не давая вздохнуть.
Стою в проходе, прижавшись к стене и, опасаясь потерять сознание, цепляюсь за портьеру на двери выхода. Сесть негде — аншлаг! Да и зачем?! Если умру, то только с последним аккордом…
За спиной скрипачки вздымается парусом большое белое полотно, уходящее вверх под купол. Какая потрясающая находка!
Оно колышется огромным живым монстром, и на его фоне — тоненькая фигурка с изящным инструментом… — летящая к звёздам песчинка…
Боже, как красиво… И музыка! Белая… чёрная… красная… она закручивается в тугую спираль и уносится ввысь.
Всё, сейчас упаду! Финальная часть. Чувствую…
Вытянулась в струну, вырванным нервом взмах смычка, и… опустила скрипку.
Минута абсолютного безмолвия. Секунда, другая… вечность. И вдруг взрыв симфонического оркестра! И парус взметнулся пламенем!
Огонь! Только огонь! Жгучий… яркий… Стихия!
В горле пересохло, не могу дышать. Нестерпимо хочется пить… Воды! Побелевшие костяшки пальцев свело судорогой.
Почему никто не паникует?! Она же сейчас сгорит!
Хором капелла. Рваные голоса, вспыхнувший шлейф. Струна звенит на самой высокой ноте и… рвётся, рассекая лицо. Это конец».
Я подскочила в кровати. Сердце бешенно колотилось, дыхание перехватывало, в глазах продолжали стоять пылающие подмостки.
Никакие Сашкины таблетки не помогли…
«Да сколько же будет преследовать меня этот сон? Неделю? Месяц? Год? А может, всю жизнь?!»
Первый раз он приснился мне очень давно, а сейчас взялся повторяться каждую ночь. Тяжёлый, осязаемый, и в то же время прекрасный кошмар.
Я никому не рассказывала о нём, слишком он личный, сокровенный, что ли, но сейчас вдруг решила рассказать. Женьке.
— Рит, ну чего ты себя обманываешь, всё ты прекрасно понимаешь! — Мне было хорошо слышно, как его голос расцветает улыбкой, но признаваться, почему я позвонила именно ему, действительно не хотелось. Даже себе. — Деточка моя, пора возвращаться на сцену.
— Жень, я не могу. Правда.
— Глупости, можешь.
— Я всё забыла, я ленивая, я старая и бездарная…
— Ну это-то не тебе судить, — засмеялся он. — Ты была моей любимицей, и ты это прекрасно знаешь.
Ударение на «ты». В самом деле, никогда не говорил, но я знала, и все знали. И завидовали, и ревновали, а некоторые, может быть, даже ненавидели. Актёры — народ эмоциональный. Это только я — рыба замороженная… пока не на сцене. Все эти годы будто спящая в мутных глубинах.