К ТОМУ ВРЕМЕНИ, когда Ньютон и Макс прибежали к хижине, Эфраима уже охватило пламя.
Огромный огненный конус окутал тело мальчишки, и тот внезапно стал казаться маленьким и съежившимся.
Лишь когда ребята выскочили на поляну, до них постепенно дошло, что же они видят. Оба замедлили ход, словно автомобили, подъезжающие к неудобной стоянке. Ужас породил слабость в ногах.
Эфраим пылал.
Стремительно превращался в обугленное чучело.
Все внутри мальчишек вопило, требуя что-нибудь сделать, но что, Господь милосердный, они могли сделать? Сама идея крикнуть ему, веля остановиться, упасть и начать кататься по земле, казалась чистым абсурдом.
Пламя оранжевыми крыльями взметнулось над плечами Эфраима. Он стал таким легким и раскаленным, что мог бы взлететь, словно искра над костром. Его объятые огнем руки вращались, вырисовывая в воздухе перекошенные круги. От мельтешащих ног исходил такой звук, точно кто-то рвал в клочья тончайший шелк. Макс с ужасом разглядел, что Иф вдыхал пламя – огонь проник в легкие и поджег их.
Эфраим рухнул на землю. Ноги продолжали брыкаться, как будто он пытался перешагнуть через невысокую преграду.
Когда ребята наконец включились, было уже слишком поздно – но ведь иначе и не бывает? Макс бросился в хижину. Не обращая внимания на лежащих в ней мертвецов, схватил спальный мешок. Прибежал обратно и набросил его на Эфраима, свернувшегося калачиком на сухой траве. Из-под краев спальника поплыли струйки дыма. Одна нога Ифа торчала наружу. Черная подошва ботинка спеклась, став гладкой и блестящей, будто покрышка гоночного болида. На носке плясал одинокий язычок пламени.
Когда Макс откинул спальный мешок, с первого взгляда стало ясно, что Эфраим мертв. Жар скрутил его тело, точно брошенный в огонь целлофановый пакет, – бедра плотно прижало к груди, будто у эмбриона. Казалось, что жар приварил коленные чашечки ко лбу. Одежда или сгорела, или до самой кожи оплавилась от жутких алхимических процессов. Он весь обуглился, как забытое в духовке блюдо. Лицо стерлось, словно у манекена, к которому поднесли паяльную лампу.
– О господи, – произнес Ньютон. – Ох, Иф, Иф…
Грудь Макса стиснуло безжалостными железными обручами. Дыхание стало прерывистым и неглубоким. От шока он мог лишь пялиться на тело, взглядом просверливать в нем дыру.
– Где же, черт возьми, Шелли? – произнес Макс.
Левое веко начало странно подергиваться – мышцы то сжимались, то расслаблялись: казалось, он пытается подмигнуть, но никак не может справиться с лицом. Макс почувствовал закипающий внутри гнев – именно так, по его мнению, и должно происходить. Напряжение превращало страх в ярость, как давление превращает уголь в алмаз. Страх – внутренняя эмоция, она заперта в тебе. Надо выпускать ее наружу. Для этого ты превращаешь ее в ярость – наивысшую внешнюю эмоцию.
Ярость нужна лишь для того, чтобы на чем-то сосредоточиться. Неужели вот так Иф и шел по жизни – борясь с гневом, который был дальним родственником полнейшего безумия?
Из-за хижины показался Шелли. При виде его грудь Макса дернулась от внезапного потрясения.
Шелли выглядел так, словно кто-то нашел у него на спине потайную молнию, расстегнул и содрал с костей тридцать с лишним фунтов мяса, прежде чем снова застегнуть обвисшую оболочку. Да и кровь на руках невозможно было не заметить.
– Привет, парни, – дружески помахал Шелли. Голос его звучал чуть насмешливо.
– Ты. – Макс ткнул в его сторону пальцем. – Где ты был?
– Нигде особо.
Взгляд Шелли упал на Эфраима. Если в нем и мелькнула какая-то эмоция, то лишь сухое отвращение. Таким взглядом автомобилист одаривает сбитое животное на обочине.
– Где, черт возьми… – слова вырвались наружу вместе с громкими разъяренными выдохами, – …ты был?
Шелли, засунув руки в карманы, пожал плечами – беззаботный, сводящий с ума жест. Фурункулы размером с бомбочки для ванной пульсировали на его шее там, где были миндалины.
– Держись от него подальше, – шепнул Максу Ньют. – Он заразился.
Но ярость поглотила Макса целиком. От Шелли несло бензином. Он что-то сделал.
– Что ты натворил, Шел?
Макс задумался о том, что же они, на самом деле, знают о Шелли, о долговязом скрытном парне, который держится особняком со своей внутренней жаждой уверток и тайн. Остальные ребята терпели его, но не называли другом. Над ним не смеялись – но не потому, что он не был посмешищем, со своим глупо приоткрытым ртом и потрясающей неспособностью понимать даже самые простые шутки.
– Держись от него подальше, – повторил Ньют чуть громче.
Но Макс продолжал наступать. Он никогда по-настоящему не дрался. Иф все время попадал в переделки. Уж в этом он хорош. И бесстрашен… Он был бесстрашен. Ох, господи. Для Макса это не просто драка, а нечто большее – так подсказывала ему кислота, закипавшая в венах.
Он потянулся к Шелли. Хотел вцепиться в горло и сжимать, пока не лопнет трахея. Здесь не было взрослых, которые могли его остановить. Кроме того, кто сказал, что взрослый не повел бы себя так же?