– Угу.
– На что оно похоже?
Эфраим заметил это лишь мельком. Оно оказалось толще, чем мальчик предполагал. Толщиной с китайскую лапшу. А голова – он отыскал голову – разделялась на четыре отростка. Те выглядели податливыми, но хищными, как лепестки лотоса или голова змеи, готовой к броску. Существо увернулось, будто дождевой червяк, когда, вырвав пучок травы, находишь его в темном суглинке. Извиваясь, длинное тело зарывалось в слои мышечной ткани.
– О нет, не выйдет, – прошипел Эфраим.
Он сунул кончики пальцев в рану и принялся там шарить. Нащупал косточку на лодыжке, холодную, точно кубик льда. Пальцы сомкнулись вокруг червя – Иф был в этом уверен… Почти уверен. Приоткрытые края разреза были податливыми и скользкими от крови, которая все еще текла.
Эфраиму удалось совсем чуть-чуть вытянуть это. Ленточку спагетти, сваренную до идеального al dente («на зубок», как сказала бы его мать) – мягкую снаружи, но с тонкой твердой сердцевиной. Бывают ли у червей шипы? Возможно, у этого есть.
Иф сжимал пальцы, стараясь соединить кончики ногтей, и молился, чтобы ему удалось обезглавить эту жуткую штуку. Он решил, что позже сможет пинцетом из швейцарского ножа вытащить остальную часть обмякшего тела. Эфраим знал, что если у него не получится, то оно просто сгниет под кожей. А это вызовет сепсис. Его внутренности покроются нарывами и гнойными язвами. Он умрет в муках, но умрет освобожденным – всяко лучше, чем зараженным.
Он мог умереть совершенно один.
И в тот момент Иф подумал: «Неужели я правда этого хочу – умереть в одиночестве?» Где Макс и Ньют? Они обещали вернуться к сумеркам. А вместо этого бросили его. Макс, лучший друг, бросил его одного. Друзья до самого конца? Чушь. У Эфраима остался только один друг на всем белом свете.
Кончики пальцев стиснули ненавистную тварь. Мгновение она раздраженно билась между пальцами… По крайней мере, Эфраим был в этом уверен. Но он слишком быстро потянул. Тварь ускользнула. Иф отчаянно пытался снова ее поймать. Ушла. Такой был шанс, а он упустил. Тварь опять укрылась внутри него.
– Оно жбежало, – произнес Эфраим уныло и по-детски обиженно, коверкая слова из-за теплого сиропа во рту.
– Продолжай пытаться. Или ты слабак… Сосунок, как все говорят?
Что? У кого хватило стали в яйцах, чтобы… Никто такого не говорил. Или говорил? Эфраим представил школьный двор и стайку мальчишек, которые бросали через плечо взгляды, насмехались и скалились. Увидел, как Макс смеется над ним. Кожа на лбу натянулась от ярости. Что-то колючее и раскаленное забилось в черепе, грозя расколоть его.
– Я все время это слышу, дружище. В школе, за хозяйственной пристройкой, где курят старшие ребята. Они говорят, что Эфраим Эллиот ведет себя круто, но он – тряпка. И чокнутый. Мамочка заставляет его ходить к психиатру, потому что у него плохо с головой…
Взгляд Эфраима упал на живот. Рубашка задралась, обнажив полоску тугой плоти. Та покрывалась рябью, когда под кожей что-то шевелилось.
Оно сводило его с ума, насмехалось, играло в прятки.
Эфраим поднял нож. Лезвие было все еще острым.
Насколько глубоко он сможет резануть?
Зависело от того, насколько глубоко засел его враг.
«Что ты выберешь?»
От отряда 52:
Наследие модифицированного эхинококка
(ПО ВЕРСИИ ЖУРНАЛА «GQ») АВТОР КРИС ПАКЕР
Джефф Дженкс – Здоровяк, как его называют местные, – уже не такой крупный, как прежде.
События на острове Фальстаф иссушили его. Он и сам признает это – а для такого человека, как Дженкс, чья самооценка по-прежнему огромна, это действительно серьезное признание.
– Я тут на время перестал есть, – говорит он мне, пока мы катаемся в его машине по спокойным улицам Норд-Пойнта. – Просто аппетит пропал. Обычно перед сменой я спускался в закусочную Спарки и уничтожал все, что там предлагали на завтрак: яйца, бекон, блины, тосты, море кофе. И это после того, как дома меня жена накормила.
Сегодня тело Дженкса можно великодушно описать как утилитарное, хотя на ум приходит слово «потрепанное». Прежняя полицейская форма болтается на нем. Руки, торчащие из рукавов рубашки размера XXL, наводят на мысль о ребенке, который нарядился в одежду своего отца. Когда Дженкс наклоняется сплюнуть в окно, я вижу свежие дырки, которые он проделал в своем старом поясе, чтобы тот стягивал заметно похудевшую талию.
– Ничего труднее мне делать не приходилось, – рассеянно произносит он. – Просто сидеть сложа руки и ждать. Это ведь не по мне, верно? Если что-то было нужно, я всегда старался это сделать. Здесь мое слово – закон. Но тут была эта военная полиция и важные армейские шишки, которые говорили, что мне нельзя пойти за собственным, мать их, ребенком. – Он замолкает, а после добавляет: – «Моя любовь не спасет его». Помню, что подумал именно так. Наверное, все мы – родители, понимаете? – думали точно так же. Вся твоя любовь, каждая унция воли… Вообще ничего не значат.
Хоть он и признает, что решение украсть катер Кэлвина Уолмака было глупым, но не отказывается от него.
– Хочешь сказать, что большинство ответственных, любящих отцов на зеленых просторах Господа не поступило бы так же? А вот армейские не признали и никогда не признают, что типы из военной полиции сильно избили меня и Реджи после того, как догнали нас.