Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Это кто? – обратился он к Антонине Петровне, а она, немного владея немецким языком, ответила:

– Мой сын! – подошла к Сёме, обняла его за плечи и обратилась к старосте: – Подтвердите, что Коля мой сын! Он в недоумении посмотрел на хозяйку дома, встретился своим взглядом с её глазами, в которых затаилась просьба и, что-то ещё такое, что просто словами не объяснить, и тут же, не задумываясь, обращаясь к сидящему солдату, подтвердил:

– Так, так! Это её сын! – и подтвердил жестами, что это так и есть, что она его мать.

Немцы поднялись на чердак, проверили сарай и ушли, оставив после себя неприятный осадок от пережитого стресса. Одно только радовало, так это то, что тех, кто ушёл прошлой ночью, не поймали, и ни Антонине Петровне, ни Коле пока никакая опасность не грозит.

Шла вторая половина ноября тысяча девятьсот сорок первого года. Ночи становились всё холоднее и холоднее, а по утрам лужи были затянуты тонким и хрупким льдом, в котором лучи осеннего солнца переливались разноцветной радугой, не принося желанного тепла. Утром, потеплее одевшись, Сёма вышел из дома, постоял немного на крыльце и направился к сараю, где в отдельной пристройке под крышей были аккуратно сложены поленья дров. Ещё стоя на крыльце он заметил подводу, которая свернула со шляха и покатила по дороге, ведущей в село. Большого интереса она у него не вызвала, а вот когда он, набрав охапку дров собрался идти в дом, то, невольно взглянул в ту сторону дороги, по которой приближалась подвода. И вдруг, какое-то необъяснимое чувство, как бы подтолкнуло его к низенькому забору-плетню. Телега почти поравнялась с тем местом, где он остановился и Сёма, увидел то, что привело его в ужас. На телеге сидел Володька. Он без всякого интереса взглянул на стоящего у плетня сельского хлопца и, повернувшись лицом к полицаю, который правил лошадью, стал что-то ему говорить. Как видимо, рассказывал ему куда надо ехать, но проехав немного, он вдруг как бы что-то вспомнил, резко повернулся и посмотрел в ту сторону, где стоял хлопец, но там уже никого не было. Володька зло выругался, вынул пачку немецких сигарет и закурил. Последнее время ему часто виделись лица тех, кого он убивал, которых уже не было в живых, но он их видел, особенно яркие видения приходили к нему во сне. Он кричал, в ужасе вскакивал с постели, обливаясь холодным потом, и до утра не мог заснуть. Понимая, что нервы сдают, он старался находить облегчение в водке, без которой уже не мог обойтись.

Староста села встретил своего племянника и двух полицаев прямо у полицейского участка, где и жил, а когда распрягали лошадь, то Володька спросил своего дядьку по-украински:

– Чы нэ пидскажэтэ, дядько Игнат, що то за хлопэць? И, переходя на русский, продолжил: – Который встретился нам почти у самого въезда в село. Стоял он у плетня и с каким-то интересом и испугом глядел на меня. Не знаю почему, но он показался мне здорово похожим на одного жида, которого я хорошо знал.

– А это где вы его видели, не там ли, где большой сарай под черепицей?

– Вот, вот, именно там!

– Так это Коля, приёмный сын бывшей нашей учительки и, между прочим, мой земляк, из Зеленовки, я его с детства знаю, и родителей его знал. Батько на фронте, может, и в живых нет, а мать на мине подорвалась и Коля, считай, остался круглый сирота, вот Антонина Петровна приняла его за родного сына. Хороший хлопец, работящий, ничего не скажешь!

Слушая рассказ дядьки Игната, Володька нервно затягивался вонючим сигаретным дымом, стараясь избавиться от того, что ему привиделось в лице сельского незнакомца, но отогнать от себя увиденное было свыше его сил; а когда староста закончил говорить, продолжая распрягать лошадь, Володька хихикнул, как бы чему-то обрадовавшись, выплюнул недокуренную сигарету, сочно выматерился и с облегчением произнёс: «Слава Богу! А то, всякая чертовщина в голову лезет, вот зараза!» – Он снова закурил, захихикал и пошёл в дом.

Сёма вошёл в кухню, положил возле русской печки принесённые дрова, прошёл и сел возле стола, глядя на разгорающийся в печи огонь, а в памяти вновь всплыло всё то, что пришлось увидеть тогда, за городским кладбищем, и всё то, что пережил за это короткое время. Так и сидел он, глядя на огонь, который напомнил ему гору горящих документов, фотографий, всё то, что уже было не нужно тем, кто лежал в страшной могиле, и тем, кого ожидала та же участь. Уйдя в глубину нахлынувших воспоминаний того страшного дня, он не заметил, как вошла Антонина Петровна или, как он называл теперь её «мама–Тоня», и очнулся только тогда, когда услышал её голос:

– Коля! Что с тобой?! – воскликнула она. – На тебе лица нет! – Она пододвинула стул и села возле него, стараясь заглянуть ему в глаза. – Что случилось? Что тебя так напугало и расстроило?! – Она смотрела на Сёму, ожидая ответа. В наступившей тишине было слышно потрескивание горящих дров и мерное тиканье старых часов–ходиков.

– Мне необходимо немедленно уходить! – посмотрев на маму–Тоню, сказал он.

– Куда уходить?! Что ты, сынок, надумал?! Как уходить? Ведь вон, зима стучит в ворота! А может, я тебе, чем не угодила? Ты скажи, скажи, не таись! – она говорила, голос её дрожал, и чувствовалось, что она вот-вот разрыдается.

– Что вы, мама–Тоня, говорите?! Ведь у меня никого, кроме вас, нет! Ведь вы для меня самый близкий и дорогой человек на свете, но случилось нечто страшное, из-за чего я должен уходить и чем быстрее, тем лучше.

– Но что, что случилось?

– Только что в наше село приехал страшный человек, у которого руки в крови сотен ни в чём не повинных людей. Это каратель, каких сейчас, к большому сожалению много, очень много. Я их видел, я пережил страшную трагедию, я, мама–Тоня, считайте, воскрес из мёртвых!

Так вот, этот убийца, который сейчас проехал мимо нашего двора, уже однажды меня расстреливал, но я выжил и если он меня узнал… – Сёма помолчал, задумавшись, и продолжил: – Надо уходить, пока не поздно, пока он не пришёл и пока я ещё жив!

Антонина Петровна была в ужасе. Она кое-что знала и догадывалась, когда вслушивалась в бред больного паренька, который стал ей дорогим и близким, заменив ей утерянного родного сына. Она помнила все имена, которые он произносил в бреду, и спросила, назвав только одно имя – «Володька?» Это имя она запомнила на всю свою жизнь, имя, которое он увязывал со словами: «Убийца, подлец, мерзавец!» Сёма с удивлением посмотрел на маму–Тоню, не понимая, откуда она знает это проклятое имя, но ответил:

– Да, это он – Володька!

– Ты прав, ты прав! – дважды повторила она, как бы убеждая саму себя в том, что её сыну, Коле, грозит опасность и уходить ему необходимо.

– Сейчас, сейчас, Коленька, я соберу тебе в дорогу немного продуктов! – провожая его, она повторяла и повторяла: – Пойдёшь на Пчелиный хутор, к Ярине Матвеевне, расскажешь ей всё то, что говорил мне, и попросишь от моего имени, помочь тебе. Она сумеет, она знает, что делать! Она… она…

Не договорив, эта добрая женщина, пережившая смерть своего сына, прощаясь с названым сыном, который стал близким ей, и таким похожим на её Славика, не сдержавшись, заплакала. Она обняла и поцеловала его, а он, когда Антонина Петровна наклонилась к нему, обнял её за шею и трижды поцеловал, как раньше целовал свою маму–Симу.

Ярину Матвеевну Сёма застал дома, в тот самый момент, когда она собиралась уходить, но увидев его, пригласила сесть и сама, сев напротив, спросила:

– Ну, что ж, рассказывай, что случилось и что привело тебя ко мне? – Сёма говорил, а она внимательно слушала, становясь всё серьёзнее и серьёзнее. – Ну, что ж, Коля! – снова сказала она, когда Сёма закончил свой рассказ. – Пошли и чем быстрее мы придём туда, куда нам надо идти, тем лучше.

Они шли протоптанной дорожкой, которая вилась вдоль опушки леса, где рос густой кустарник. Шли очень быстро, особенно Ярина Матвеевна, а Сёма еле-еле поспевал за ней. Прошло уже где-то больше часа, когда им повстречался пожилой мужчина, как видно, хороший знакомый Ярины Матвеевны.

– Здравствуй, Ярина! Куда это вы в такую рань, да ещё вдвоём? Если, конечно, не секрет.

– Здравствуй, здравствуй, Салывон Илькович! Какой уж там секрет?! У Антонины тётка в Ореховке заболела, вот она и попросила, проведать и медку передать.

– В Ореховку, говоришь?