Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между тем Подлевский не шутил. Когда-то эту большую квартиру на седьмом этаже дома сталинских лет — угол Тверской и Страстного бульвара, с окнами на «Известия» и «Труд», а из крайнего правого окна и на памятник Пушкину — купил Гусинский. Не в личных целях, не для проживания — это была собственность МОСТа, чья штаб-квартира находилась практически рядом, в Трехпрудном. Недвижимость на Тверской использовали для специальных случаев, чаще всего для приватных встреч с нужными людьми. Когда империя Гусинского рухнула, квартиру начали перекупать друг у друга новожалованные олигархи путинской эпохи, и в итоге она оказалась во владении банка, где председателем правления был Валерий Витальевич. В ней по-прежнему никто не жил, слегка перепланированная и осовремененная, она продолжала служить своего рода явкой, куда порой наведывались для откровенных бесед члены правления, сам ВВ и карьерные, большой руки люди из его добрых знакомых: самый центр Москвы, удобно! Их ритуал был отработан четко: в назначенный час в квартиру прибывал официант из ресторана на Страстном бульваре — всегда один и тот же! — с набором закусок и готовых блюд; посуда и напитки «пребывали» в квартире постоянно и в избытке. Официант, которому доверили ключи, сервировал стол, менял тарелки и приборы, подавал блюда, а после завершения трапезы наводил порядок. Ни государственные, ни корпоративные секреты здесь не обсуждали, и квартиру не «чистили» техническими средствами, выявляющими жучки, — впрочем, возможно, они там были, чтобы уведомить хозяев в случае, если их недвижимость попытаются использовать без разрешения или не по назначению, под шуры-муры. Она была оборудована только для деловых встреч.

Подлевский снова предложил встретиться у станции метро «Парк культуры». На этот раз он занял переднее сиденье, а Соснин и Филоныч, слегка обалдевший от шикарного белого «порше», расположились сзади. Когда по узкому проулку с тыла подъехали к дому, Аркадий передал водителю взятый у Хитрука «напрокат» электронный ключ от дворового шлагбаума: «Иван, пусть пока он будет у тебя». У подъезда нажал нужную комбинацию цифр, и официант открыл дверь.

— Это наша корпоративная квартира, — на правах хозяина пояснил Подлевский, когда они расселись за накрытым столом, напустив туману словом «наша». Чтобы создать непринужденную атмосферу, с улыбкой как бы пожаловался: — Место для деловых встреч, но, увы, не для свиданий... Ну что, приступим к трапезе? Дмитрий, займись, — указал глазами на непочатую бутылку «Хеннеси».

Соснин шустро откупорил, сорвав знакомую ленточку, и плеснул всем коньяка — понемногу. Но когда Подлевский провозгласил «За встречу!» и поднес фужер ко рту, чуть помедлил. В Америке его однажды пригласили в еврейскую семью на праздничный обед по какому-то религиозному поводу. Пока глава семейства читал молитву, Дмитрий, подобно остальным гостям, держал в руке полную рюмку водки и, когда пришло время, с удовольствием опрокинул ее в себя. Но, поставив на стол пустую рюмку, вдруг увидел, что все с удивлением на грани осуждения уставились на него. Присмотрелся — мать честная, оказывается, по ритуалу надо было под первый тост делать лишь маленький глоток. С тех пор Соснин взял за правило в незнакомой компании сперва глянуть, как пьют другие. Не подвела осторожная сноровка и на сей раз. Филоныч-то осушил бокал сполна, а Подлевский только губы коньяком помазал.

Так и пошло: Филоныч — до дна, а Подлевский с Сосниным — по чуть-чуть.

— Никита, с вашими публикациями я знаком, регулярно читаю статьи за подписью «Черногорский», — грубовато польстил Подлевский, потому что Филоныч статьями не славился, редко выдавал что-то крупное.

Но Никита, польщенный приглашением в потаенную корпоративную квартиру какого-то олигарха — пуп Москвы! Пушкинская площадь! — лихо и быстро освоился в роли одного из ведущих мэтров журналистского цеха и на общий вопрос Подлевского, как дела, принялся отвечать мудрено, витиевато и задумчиво, словно был не рядовым бойцом информационного фронта, а по меньшей мере командармом, ворочающим политикой СМИ.

— Дело в следующем, уважаемый Аркадий Михайлович. Если раньше СМИ чаще всего называли четвертой властью, то ныне применительно к информационной сфере нередко используют термин «шестая держава». Термин, кстати, родившийся не сегодня и не вчера, а еще на закате девятнадцатого века. В ту пору Китай еще не звучал и среди великих держав числилась Австро-Венгерская империя. — Патетически воскликнул: — Держава СМИ! Звучит... Власть запросто можно теперь менять через выборы, как в Штатах дерутся сейчас «ослы» и «слоны». А держава, она незыблема!

— Но разве СМИ не зависят от власти? — поднял брови Подлевский.

— Уважаемый Аркадий Михайлович, еще как зависят! Власть всегда играет белыми, у нее первый ход. Мы же не средний класс, а очень средний. Очень! Нас со стороны, люди несведущие, как честят? Мошенники пера, разбойники печати! А зря! Да, не за копейку бьемся — за гривенник. Но и не за рубль, лишнего рубля в нашем деле не высочишь. Тянемся из последнего. Хотя есть, конечно, в нашей братве и сермяжники, и бархотники. Однако, право слово, живем-то все равно по своим законам, правилам и, — запнулся, — понятиям. Табель о рангах своя. Скажем, Познер — это обер, а Соловьев — всего лишь унтер. Кстати, подавляющее, — подчеркнул с нажимом, — подавляющее большинство тех, кто блеет у микрофона, стажировались в США. Вот и соображайте... Пиар-лакеев целая дивизия, не перечтешь. Другое дело, что... Эйнштейн как говорил? Образование — это то, что остается в человеке после того, как забывается все выученное в школе. А в интернетную эпоху тьма полуобразованных шваль-блогеров объявилась, супердилетантов, тоже в журналистскую корпорацию рвущихся. Вот уж проститня! Членотрясы, чепушилы, волосатые черепахи — дальше некуда. Да погодите, саранча эта как на крыло встанет, как взлетит тучей — всех пожрет! Мамаево побоище устроит. Кажись, еще недавно говорили просто: потоки информации. А теперь-то иначе. Уже криком кричат, да с ужасом: селевые потоки информации! Се-ле-вые! То есть разрушительные, все на своем пути сметающие. Раньше вторая древнейшая чем хромала-славилась? Грехопадением. А сейчас? Сейчас, дражайший Аркадий Михайлович, все гораздо, несравненно печальнее — о гретопадении речь пошла.

— Как вы сказали?

— Гретопадение. Грета, Грета. Как ее?.. Тумберг, что ли? Унизиться до прославления полоумной девчонки, которую СМИ чуть ли не в Жанну Д’Арк вознесли. Кумирню устроили. Самолетами не летает, океан на шлюпке переплывает — будто цистерны морских лайнеров святым духом заправляют, а не мазутом. Стыдно, горько, грешно. И затхло. Уважаемый Аркадий Михайлович, это же не трагедия, даже не фарс, — низкопробный водевиль.

Для Подлевского такие речи были в новинку. Да и Соснин заслушался, подумал: «Ну и Филоныч! Жжет!»

А Черногорский, без тостов осушая бокал за бокалом, — Дмитрий подливал понемногу, — начинал входить в раж. Поистине он был гением разговорного жанра. Голову, впрочем, не терял, с логикой был вполне в ладах, но, видимо, очень уж хотелось ему блеснуть перед неведомым олигархом, показать себя во всей творческой красе. И выяснилось вскоре, что его броские рассуждения были всего лишь прелюдией к гораздо более крупным темам, которые Никита излагал с позиции профессионального журналиста, глядящего на события, на все и на всех со своей, особенной точки зрения. Часто парадоксальной, порой ироничной, иногда циничной, не всегда безгрешной, но обязательно интересной.

Увертюра завершилась после четвертого бокала — сто пятьдесят с прицепом, прикинул Соснин, — когда Подлевский спросил о ситуации в стране в целом, разумеется с точки зрения журналистского сообщества.

Филоныча будто током ударило. Он взвился:

— Какое сообщество, Аркадий Михайлович? Кто в лес, кто по дрова, от газеты «Правда-кривда» до радио «Йеха-потеха». И каждый жизнь под свою выдумку подгоняет. Неистощимо! Простое чтиво теперь никому не нужно. Как в сказке: добудь то, не знаю что. И не добудь, а добывай — неусыпно! Верно когда-то, кажись, Сурков сказал: Россия — это плохо освещенная окраина Европы. Все у нас шиворот-навыворот. — Вдруг запнулся, как в прошлый раз, и добавил с вызовом: — Было!

Отхлебнул коньяка, заговорил спокойнее:

— Конечно, Аркадий Михайлович, журналистская среда, она не простая, особенная, я бы сказал, другой такой и не сыщешь. Ведь через нас элита навязывает людям свои представления о ценностях жизни, — это роль, я вам скажу, историческая. Потому одно пишем, а в уме, думаете, два? Черта лысого! Не два, а все двадцать. Каждый, о чем бы ни писал, знает тему вдоль и поперек, до тонкостей, ку-у-да больше, чем в статье излагает. Да такое знает, о чем и писать нельзя. Все равно редактор в корзину отправит, а потом, глядишь, из редакции начнет выжимать, висишь как пуговица на последней нитке, в любой миг отлетит. Вот и приходится петли метать, очки втирать, чародейничать. Самоцензура в нашем деле — это самосохранение. Иной раз и на цыпочках ходишь, не то рукава от жилетки только и останутся, семья — зубы на полку. Но между собой-то мы честь честью, изустно-то, за столом, как сейчас, правду-матку острым ножом режем. Такого, говорю, профессионального сообщества больше и нету.

Соснин почувствовал, что Подлевский сделал стойку. Да, не для того Аркадий затеял эту пьянку на приватной квартире, чтобы познакомиться и сойтись с кем-либо из известных журналистов. Какой-то иной был у него прицел, и только сейчас разговор начинает приближаться к его интересу. Дмитрий был заинтригован замыслом Подлевского и, потихоньку освежая бокал Филоныча, ждал развязки, попутно предаваясь размышлениям о превратностях судьбы.

Этот большой дом на углу Пушкинской площади был ему хорошо знаком. Когда-то именно здесь, в другом подъезде, он брал интервью у Александра Проханова, дивясь уникальной коллекции бабочек — под стеклом, на стенах, — которую Проханов собрал в годы писательских странствий. И вот теперь, опять в этом доме он переживает еще одно удивление: загадочная конспиративная квартира, пока непонятное, однако вовсе неспроста прощупывание Подлевским Филоныча.

— Никита, но разве есть в наши благословенные времена свободы слова запретные темы для СМИ? — с деланым изумлением и, конечно, с подвохом спросил Аркадий. — Говоря по-вашему, кто в лес, тот не напечатает, зато тот, кто по дрова, должен вроде бы взять с удовольствием. Приведите хотя бы один пример, чего нельзя. В рамках закона, разумеется.

Филоныч аж глаза выпучил от забавного вопроса, воскликнул:

— Да таких примеров тьма тьмущая!

— Ну хотя бы один.

Черногорский задумчиво уставился на хрустальную люстру. Отвечая, вернулся к прежней многословной витиеватости — видимо, обдумывал, что и как сказать.

— Если нырнуть в историю, то можно припомнить, что во время оно, после Наполеона, во Франции начали изготовлять новейшие, — понятно, по тем временам — домашние светильники. И что же? Для роста прибыли производители тех светильников потребовали упразднить в домах окна за ненадобностью, есть, мол, теперь внутреннее освещение. — Сделал паузу, вроде как воздуху в грудь набрал перед залпом, и горячо выдохнул: — А госпожа Набиуллина ради эффективности экономики предложила не только закрыть нерентабельные производства, но и ликвидировать дотационные бывшие эсэсэровские закрытые города — их содержать дорого. А жителей переселить в миллионники, что гораздо выгоднее. Ничего себе глава ЦБ! Сорвиголова баба, буйная! На мой-то взгляд, эта потрясающая идея ну ничуть не уступает по прозорливости замыслу ликвидировать окна в жилых домах. И с таким типом мышления руководить ЦБ? — Взорвался. — И скажите, уважаемый Аркадий Михайлович, где я, боязливый раб обстоятельств, сегодня могу опубликовать статью о безумной банкирше? Зашибись-застрелись, нигде! Ни за что! Дифирамб ей пропеть, панегирик — это ради бога, сколько угодно. А-а, молчите... А кто сегодня опубликует мою статью о парадах мерзости, о том, как воюющая ныне за нравственность молодежная газета в девяностые годы устраивала в Лужниках конкурсы сисек, ради рекламы сея разврат? Черта лысого! Никто! Тоже молчите... А зачем наш посол во Франции вручает премию переводчику романа Сорокина? Зачем великую русскую литературу унижает? Я написал, да кто тиснет?.. А кому нужна статья о том, как некий известный словоизвергатель в апреле сего года — да, да, сего года! — громогласно объявил, что через полтора месяца в России неизбежен социальный взрыв? Скажи на милость, какая кукуха, какой пророк, ишь какой фортель выкинул. А зачем? Медийная личность, жизнь разлюли малина, кукарекает к ночи, заснуть не дает. Из кожи лезет, любую чушь скажет, лишь бы мелькнуть в СМИ. Блок такую публику называл взбунтовавшимися фармацевтами. А я — статуями прискорбного содержания. Но затронь-ка их репутации — такой вой поднимут, язык по самую шею укоротят. Тщеславятся, едят их мухи с комарами, мнят себя...

Как себя мнят медийные персоны, Филоныч сказать не успел. Официант вкатил в гостиную посудную тележку. Быстро сменил блюда и вновь удалился в кухню, спрятанную в дальнем конце коридора. Филоныч, пользуясь паузой, лихорадочно глотнул коньячку и уже на втором взводе, не давая опомниться слушателям, рьяно начал другую сагу.

Кокетливая показуха завершилась, и Никита перешел к «мясу»:

— У них же там, наверху, помрачение умов. Бандитский Петербург времен Собчака, а значит, и Путина раскрутили, как «Малую землю» Брежнева. Эта историческая загадка мне покоя не дает. Потому Путин в сознании народа никогда и не станет Сталиным.