Только рысью шёл он недолго: уже через минуту пустился галопом, – что неудивительно, ибо совсем близко раздался глухой рёв, на сей раз – слева, из леса.
– Ещё один! – проговорил конь на бегу.
– Эй, слушай, – крикнул Шаста, – та лошадь тоже скачет!
– Ну и хо-хо-хорошо! У тархана меч… так что защитит нас.
– Да что ты заладил: львы да львы! – возмутился Шаста. – Нас могут поймать. Меня повесят за конокрадство!
Он меньше, чем конь, боялся львов, потому что никогда их не видел.
Конь только фыркнул в ответ и прянул вправо. Как ни странно, другая лошадь прянула влево, и вслед за этим кто-то зарычал – сначала справа, потом слева. Лошади кинулись друг к другу. Львы, видимо, тоже, поскольку рычали попеременно с обеих сторон, не отставая от скачущих лошадей. Наконец луна выплыла из-за туч, и в ярком свете Шаста увидел ясно, как днём, что лошади несутся морда к морде, словно на скачках. Игого потом говорил, что таких скачек в Тархистане отродясь не видывали.
Шаста уже ни на что не надеялся: думал лишь о том, как лев съедает жертву: сразу или сперва играет, как кошка с мышкой, и очень ли это больно. Думал он об этом, но видел всё (так бывает в очень страшные минуты), поэтому заметил, что другой всадник мал ростом, что кольчуга его ярко сверкает, в седле он сидит как нельзя лучше, а бороды у него нет.
Что-то блеснуло внизу перед ними, и прежде чем догадался, что это, Шаста услышал всплески и ощутил во рту вкус солёной воды. Они попали в узкий рукав, отходящий от моря. Обе лошади плыли, да и Шасте вода доходила до колен. Сзади слышалось сердитое рычание, и, оглянувшись, Шаста увидел у воды тёмную глыбу, но одну: другой лев, видимо, отстал.
Похоже, лев не собирался ради них лезть в воду. Кони наполовину переплыли узкий залив, уже был виден другой берег, а тархан не говорил ни слова. «Заговорит, – подумал Шаста. – Как только выйдем на берег. Что я ему скажу? Надо что-нибудь выдумать…»
И тут до него донеслись голоса:
– Ах, как я устала!..
– Тише, Уинни! Придержи язычок!
«Это мне нравится, – подумал Шаста. – Честное слово, лошадь заговорила!»
Вскоре обе лошади уже не плыли, шли, а потом вылезли на берег. Вода струилась с них, камешки хрустели под копытами. Маленький всадник, как это ни странно, ни о чём не спрашивал, даже не глядел на Шасту, но Игого вплотную подошёл к другой лошади и громко фыркнул.
– Стой! Я тебя слышал. Меня не обманешь. Госпожа, ты ведь говорящая лошадь, тоже из Нарнии!
– Тебе какое дело? – воскликнул странный тархан и схватился за эфес, но голос выдал его с головой.
– Да это девочка! – догадался Шаста.
– И что с того? – возмутилась незнакомка. – Зато ты мальчишка! Грубый, глупый мальчишка! Наверное, раб и конокрад.
– Нет, маленькая госпожа, – вмешался конь. – Он меня не крал. Если уж на то пошло, то это я его украл. Что же до того, моё ли это дело, посуди сама: земляки непременно приветствуют друг друга на чужбине.
– Конечно, – поддержала его лошадь.
– Уж ты-то помолчи! – прикрикнула на неё девочка. – Видишь, в какую беду я из-за тебя попала!
– Никакой беды нет, – заметил Шаста. – Можете ехать куда ехали. Мы вас не держим.
– Ещё бы держали! – воскликнула всадница.
– Как трудно с людьми! – сказал кобыле конь. – Ну просто мулы… Давай мы с тобой разберёмся. Видимо, госпожа, тебя тоже взяли в плен, когда ты была жеребёнком?
– Да, мой господин, – печально ответила та. – Меня, кстати, Уинни зовут.
– А теперь ты сбежала?
– Скажи ему, чтобы не лез, когда не просят, – вставила всадница.
– Нет, Аравита, не скажу, – воспротивилась Уинни. – Я и впрямь бежала. Не только ты, но и я. Такой благородный конь нас не выдаст. Господин, мы держим путь в Нарнию.
– И мы тоже. Всякий поймёт, что оборвыш, едва сидящий в седле, откуда-то сбежал. Но не странно ли, что молодая тархина едет ночью, без свиты, в кольчуге своего брата, и боится чужих, и просит всех не лезть не в своё дело?