– Я много думал над этим. Это единственное, что никак не связано с заданием Карстена, на котором он, судя по всему, надеется заработать массу кровавых денег. Мне кажется, что он просто-напросто видит во мне соперника. Ему нужна ты, Молли. Ты для него незаменима. Он хочет вернуть тебя, прежде чем ослепнет.
– Джеймс Джойс тоже ослеп, – произнесла Молли с гримасой.
Бергер кивнул:
– Леопольд Блум так и не может забыть своей Молли.
Молли Блум уставилась в темноту. Бергер проследил за ее взглядом.
– Мне кажется, постановка в Тенсте была разработана с высочайшей точностью, – произнес он наконец. – Я должен был прочесть подсказки, потом выдвинуть ящик и лишиться пениса. Раз – и главный соперник кастрирован. Но вышло не совсем так.
– Что за подсказки? – спросила Блум.
– В маленьком конвертике, – пояснил Бергер, показывая пальцами размеры конверта.
Блум помолчала, как будто забылась на время, потом сказала:
– И что в нем было?
– Две написанные от руки фразы. Одна – цитата из Шекспира о пчелах, в которой на самом деле говорится о каком-то контракте, связавшем Карстену руки. А вторая – слова «как андалусские девушки».
– Вот черт! – воскликнула Блум.
– Вот черт? – переспросил Бергер.
– Андалусских девушек я узнаю. Это из «Улисса», из внутреннего монолога Молли Блум. Мне кажется, я кое-что помню: «yes when I put the rose in my hair like the Andalusian girls used or shall I wear a red yes and how he kissed me under the Moorish wall». Что-то в этом роде.[37]
– Он точно говорит о тебе, Молли! – воскликнул Бергер, впервые ощутив, что толща льда между ними слегка треснула.
– Но неужели все действительно так сложно? – произнесла наконец Блум. – И так странно. Неужели он до сих пор так зациклен на мне? Ведь столько лет прошло.
– Думаю, да. И при этом чую, что здесь кроется нечто большее. Андалусия связана не только с Джойсом и с тобой, с вашими отношениями. Думаю, тут прослеживается более сильная и прямая связь с Испанией и Андалусией. С Гибралтаром. Сколько времени?
Блум посмотрела на него, моргнула, опустила глаза, потом отыскала коробку Бергера с часами, открыла ее, обвела антикварные часы приглашающим жестом:
– Выбирай сам!
Бергер выбрал свой собственный Patek Philippe, застегнул часы на запястье и увидел, что часовая стрелка только что миновала четыре. Четыре часа дня. А уже так темно.
– Мне надо позвонить, – сказал он, придвигая к себе спутниковый телефон.
– Куда? – спросила Блум.
Бергер ничего не ответил. Просто набрал привычный уже код страны: +350.
21
Ди медленно, медленно выскользнула из спальни. Замерла, услышав глубокое грудное пыхтение, постояла на месте. Слишком велик был риск, что все придется начинать сначала.
Однако пыхтение перешло в похрапывание, сменившееся обычным сопением восьмилетнего ребенка. Теперь Ди могла бесшумно закрыть за собой дверь в комнату Люкке.
Это была целая битва, замаскированная под чтение перед сном. Кто выйдет победителем из неравного боя? Если мама уснет первой, Люкке сможет отложить книгу, прокрасться в гостиную и включить на Youtube какой-нибудь из победных матчей Ливерпуля практически без звука. А если первой уснет Люкке, мама сможет проскользнуть в свой кабинет, расположенный в запасном гараже, и превратить вечер в ночь. Два раза Ди чуть не уснула, ей удалось в последний момент поймать пробирающуюся в гостиную Люкке, и все же сегодня она вышла из игры победительницей.
Муж Ди Йонни работал посменно водителем скорой помощи. Сегодня у него была вечерняя, а не ночная смена, а значит, он должен был прийти домой около десяти, скорее всего, совершенно измотанным. Тогда Ди сможет работать дальше.
Хотя у нее отпуск.
За работу в глуши ей предоставили десятидневный оплачиваемый отпуск, но мужу она решила об этом не рассказывать. Похоже, двойная жизнь уже стала для нее привычной и необходимой, как воздух.
[37] да когда я приколола в волосы розу как делают андалусские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной (англ.)