Лететь в город на вертолете он отказался. Вызвали врача, который осмотрел и выстукал его, спрашивая, где болит (ну, немножко было больно), и сразу назначил рентген грудной клетки и шейного отдела позвоночника. Чудо, что нос сломан не был, хотя и кровил изрядно. У Мартена из ноздрей торчали ватные турунды, и он был похож на старого боксера, которому пришло время повесить перчатки на стену. Многочисленные царапины и порезы на спине ему продезинфицировали.
– Что? – поморщился он.
Он сидел на краю стола, в синеватом неоновом свете, и медсестра бинтовала ему грудь шестисантиметровыми лентами эластопласта – грудь вся в синяках, и ребра поломаны. Такую же сцену он уже переживал совсем недавно. Это начинало входить в привычку…
– У этого кретина алиби. Он, несомненно, совершил какое-то преступление и, надо думать, потому и оказался здесь. Он многократный рецидивист. Сейчас у него условный срок… потому он и дал стрекача, когда увидел нас. Но к убийству Марсьяля Хозье он непричастен: ту ночь он провел с женщиной.
– И она это подтвердила? – спросил он, ежась от прикосновения к коже пластыря и пальцев медсестры.
– Да…
– Ее свидетельство достойно доверия?
Сервас посмотрел на темное пятно, расплывшееся по потолку. С него начинало капать, и кто-то подставил под него ведро. Ангард объяснил, что оно появляется во время сильных дождей, и они уже давно хотели вызвать мастера, но тот отказался: администрация платит мало и всегда с опозданием. Еще и раньше Сервас заметил, что и в зале заседаний не хватало одной планки в обшивке потолка. Это напомнило ему одного полицейского, который однажды сопровождал его при задержании. Перед отъездом он натянул на себя бронежилет – тот был весь в дырках: «Понимаю, это не в силах ни от чего защитить, – объяснил он. – Это для жены и детей. Просто если меня подстрелят, а на мне не будет жилета, то они не получат пенсию».
Циглер помедлила.
– Думаю, достойно, – сказала она, покосившись на стоящего рядом Ангарда. – Элюа, а вы как думаете?
У жандарма сделался такой вид, словно ему жали ботинки.
– У меня нет оснований сомневаться в ее искренности, – сказал он, заметно смутившись.
Сервас поднял бровь.
– Вы с ней знакомы?
– Э-э… она жандарм моей бригады.
Циглер шумно вздохнула.
– Я пойду пока допрошу Боше. При его коллегах… Он знает, что пойдет обратно в тюрьму, так что в его интересах сотрудничать со следствием.
Но ее тону явно недоставало убежденности.
Суббота
36
Боше в этот вечер ничего не сказал. Ровным счетом ничего. Врач прописал Сервасу обезболивающее: 500 мг парацетамола и 10 мг кодеина, из расчета по шесть раз в день. И рекомендовал немедленно перестать принимать, как только боль утихнет, предупредив, что есть риск сильной сонливости. Однако пока что Сервас, поднявшись в свою комнату после быстрого ужина в компании Ирен, ощущал что угодно, но только не сонливость.
Он спрашивал себя, когда ему еще приходилось сталкиваться с подобной ситуацией: чтобы все жители города оказались пленниками долины и убийца был где-то здесь, среди них. Боше с его алиби вычеркнули из списка подозреваемых, но это вовсе не исключало, что подозреваемый мог быть одним из взрывников. В списке оставались еще шесть имен:
Циглер решила, что завтра допросит их по одному. Сервас надеялся, что один из них как-нибудь себя выдаст: выражением лица, жестом, взглядом. А он сядет в уголке и будет внимательно наблюдать за всеми их невербальными сообщениями, за языком тела, пока они будут громоздить привычное вранье. И крупное, и мелкое… Но первой была мысль о Марианне.
Где-то здесь находилась дверь, ведущая к ней. Дверь, которую надо просто открыть. Маршассон мертв. Упал с лестницы. Может, столкнули? Возможно… Что еще? Послание на стекле… Кто его написал? И зачем? Он встал с кровати и подошел к окну. Лицо отекло, кожа на скулах натянулась, из носа торчали турунды. И очень хотелось курить. Он сунул в рот антиникотиновую жвачку и подумал о Леа. Вгляделся в городские огни. Марианна… Она была здесь… Где-то рядом…
Потом подумал, что обезболивающее начало, наконец, действовать, и взял телефон, чтобы позвонить Гюставу и Леа, пока сон не накрыл его.
Уже засыпая, женщина открыла глаза. Прислушалась. В ночи разбушевалась гроза. Гром грохотал в горах, как канонада. В отличие от мужа, женщина никогда не была на войне. А муж, спящий сейчас рядом с ней, несколько месяцев назад вернулся из Северного Мали, где его ранили в ногу из автомата Калашникова. И женщине казалось, что до нее сейчас доносится грохот сражения.
Небо дрожало, в окна бил дождь, и она слышала, как ветер свистит под козырьком шиферной кровли. Но она не боялась. Она была в безопасности. Грозу она любила. За стенами бушевала непогода, а здесь, внутри, ей было тепло, спокойно, ее защищали толстые стены и водонепроницаемая крыша, а уютная постель была надежной, как спасательный плот в ночном море.
Она вслушивалась в ровное дыхание лежавшего рядом мужа. Он не храпел и дышал глубоко и ровно. И вдруг ее одолело сомнение: а закрыла ли она все ставни? Ей даже подумать об этом не хотелось… Всякий раз, садясь в машину, она трижды проверяла, заперла ли она входную дверь, хотя прекрасно знала, что заперла. Это было сильнее ее.
И у этого было название: НКР, навязчивое компульсивное расстройство. И все об этом знали. Но одно дело знать, и совсем другое – корректировать и регулировать.
Ладно. Она закрыла все окна. И была в этом уверена на сто процентов: она никогда не ленилась обойти все окна перед сном. Вслушалась в близкий раскат грома, в завывание ветра, в шум дождя… Потом закрыла глаза и попыталась уснуть. Снова их открыла. Делать нечего… Этот ставень, который она, возможно, забыла закрыть, хотя и точно знала, что закрыла, просто не давал покоя…