Теперь Кэхилл утверждал, что дезертировал из полка ирландской милиции и в то время, когда совершались убийства, проживал в Ромфорд-роу, графство Эссекс. Маркленд не спешил ему поверить.
Должно быть, в Хертфордшире и Йоркшире, где Маркленд и Кэппер набирались первого опыта в качестве магистратов, было не много подобных кэхиллов, поэтому долгий допрос, зачастую не имевший никакого отношения к делу, демонстрирует полное отсутствие взаимопонимания между ними. Кэхилл явно старался подыграть трем легковерным джентльменам и тщетно пытался дать им понять, что его история о жене в Бате и последующих военных злоключениях несусветная чушь. Судьи ставили его в тупик не меньше, чем он их – наглый, не желающий покаяться негодяй.
Затем вызвали ночного сторожа Ингэлла – одного из тридцати пяти пожилых мужчин, нанятых приходом Святого Георгия. Он показал, что в ночь, когда убили Уильямсонов, с девяти вечера до семи утра подозреваемый никак не мог находиться в постели, поскольку он видел его в расположенном неподалеку пабе миссис Пичи «Новый журавль». Это было примерно в одиннадцать часов. За миссис Пичи послали и попросили постараться вспомнить вечер 19 декабря. Женщина задумалась, а затем сказала, что в пивной зал заходил мужчина неприятной наружности – потребовал пинту пива и хлеба на пенни. «А теперь, миссис Пичи, – обрадовался обнадеженный Маркленд, – пожалуйста, оглядитесь. Нет ли в этом зале человека, который в тот вечер заглядывал в ваш дом?» Женщина указала на Кэхилла. Очень похож, но она не уверена. А вот у ее дочери сомнений не было – это был в самом деле Кэхилл. Тот сделал необыкновенно удивленное лицо и принялся доказывать свое алиби – пытался убедить магистратов, что был в это время дома в Ромфорд-роу. Но время было уже позднее, и заседание суда отложили.
Когда в понедельник в полдень слушания продолжились, дознание в Шэдуэлле и вовсе превратилось в фарс. Поскольку ожидали компанию ирландцев и распространился слух о католических заговорах, в состав суда ввели священника, преподобного Тируэлла. И в этот день, что бывало нечасто, в суд явился старший магистрат Стори.
Сторож Ингэлл, который в субботу утверждал, что вечером, когда убили Уильямсонов, видел подозреваемого в одиннадцать часов в пабе миссис Пичи, теперь, увидев его, заявил, что нисколько не сомневается в том, что это был совсем другой человек. Миссис Пичи тоже обуяли сомнения. Только Сьюзен была непоколебима в своей уверенности, что задержанный – тот самый мужчина, который заходил в «Новый журавль». С той лишь разницей, что тогда на нем была шляпа.
Подозреваемому приказали надеть шляпу.
В этот момент магистраты решили, что задержанный очень похож на Уильямса.
Сьюзен Пичи, ее мать и Ингэлла немедленно отправили в экипаже в тюрьму «Колдбат-Филдс» взглянуть на тело несчастного повесившегося. По возвращении они высказали единодушное мнение, что вечером в четверг, то есть когда произошло убийство на Нью-Грейвел-лейн, видели его (Уильямса) в пабе «Новый журавль».
Испытавший большое облегчение Кэхилл представил своих свидетелей. Первого ирландца звали Корнелиус Дрисколл, он был хозяином ночлежки на Ромфорд-роу. Упоминание Дрисколла интересно в том смысле, что оно до некоторой степени объясняет появившуюся на второй день Рождества статью в «Таймс», в которой говорится, что некий человек из Мальборо состоит в переписке с находящимся в заключении подозреваемым. Сильвестр Дрисколл все еще сидел в тюрьме «Колдбат-Филдс». А несчастные магистраты, постоянно путавшиеся в сложностях расследования (странно, почему Кэхилл заявил, что жил у Уильямсона на Рэтклифф-хайуэй), снова встали в тупик из-за совпадения фамилий. Дрисколл утверждал, что вечером, когда убили Уильямсонов, Кэхилл был дома. Но оказался настолько глуп (или изображал глупость?), что в дальнейшем от него не добились ни одного путного ответа. Тогда магистраты пригласили его жену.
Внезапно перед судом возник сержант милиции ирландского города Слайго. Он заявил, что видел фамилию Кэхилла в газетах, где его называли дезертиром. Сам он был в отпуске и изъявил желание опознать подозреваемого. Его немедленно выслушали. Но оказалось, что из какого бы полка ни дезертировал Кэхилл, если он вообще дезертир, это была не милиция Слайго. Следующим свидетелем подозреваемого выступил Джон Мартин.
И дальше в том же роде. В зал суда, шаркая ногами, чередой входили дряхлые, пожилые мужчины и женщины, по требованию преподобного Тируэлла покорно крестились и говорили то, что должны были сказать: в то время, как убивали Уильямсонов, подозреваемый находился дома. Тем не менее было решено проявить бдительность. Магистраты поместили Кэхилла для дальнейшего дознания в исправительный дом, оговорив, что он очищен от всех подозрений в последних убийствах.
Обвинение против Кэхилла развалилось, и стала крепнуть уверенность (во всяком случае, у магистратов Шэдуэлла), что Марров и Уильямсонов Уильямс убил в одиночку. И с этой мыслью пришло понимание, что чудовищный злодей, погубивший нескольких человек, и самоубийца должен послужить примером, который потрясет страну – и в немалой степени потому, что ему удалось обмануть его величество Закон.
Глава восьмая
Могила на перекрестке
Если приговоренный преступник – не важно, приговорило ли его общество или официальный суд, – накладывает на себя руки до назначенного дня казни, то о нем почти наверняка скажут: «избежал правосудия». Казалось бы, сторонники смертной казни должны оценить подобный поступок: человек сознает справедливость наказания, понимает, что за жизнь можно расплатиться только ценою собственной жизни, безоговорочно выносит себе приговор, сам приводит его в исполнение и тем избавляет общество от хлопот и затрат на публичное представление. Но общество редко смотрит на вещи под таким углом. Фраза «избежал правосудия» имеет определенный смысл: расплатиться сполна перед законом значит понести наказание так и тогда, как и когда предписывает закон. Бросивший вызов обществу обязан понести наказание на глазах этого общества и казнь по приговору – необходимая составляющая возмездия. Возмущено все общество, а не просто отдельные его индивидуумы, и успокоить требуется общество в целом. Это вызванное недозволенной смертью чувство гнева и разочарования выразил в палате общин премьер-министр. 18 января 1812 года он назвал Уильямса «негодяем, обманувшим надежды на справедливое общественное мщение, который, наложив на себя руки, ускользнул от ожидавшего его наказания». Лейтмотив несостоявшегося мщения общества наблюдается у всех, кто в те годы писал об этом случае. Преступник действовал со зверской, невероятной жестокостью. И люди верили, что жертвы взывают к отмщению на миру. Мало у кого оставались сомнения, что убийца на том свете получил по заслугам. Но наказание Господне, хоть и неотвратимо, скрыто от человека, и рассуждения об адском пламени не удовлетворяют жажду мести. Зрелище земного наказания намного эффективнее в качестве устрашения тех, кто помышляет о преступлении.
В то время считалось, что нет лучшего средства сдерживания преступлений, чем смертная казнь. Следовательно, чем больше людей наблюдают, как исполняется приговор, тем больше пользы для общества. Уильямс, наложив на себя руки, не мог послужить назидательным примером для других и своей преждевременной смертью лишил лондонцев одного из самых волнующих развлечений. День казни оставался поистине народным праздником, и посмотреть, как приговоренного отправляют к праотцам, собиралась огромная толпа. Не многие в начале девятнадцатого века считали правомерным казнить человека без свидетелей. Приговоренный имел право умереть на людях. Как еще общество могло оградить человека от проявлений личной мести, от ножа в потемках, от убийцы, обрывающего жизнь невиновного в уединении тюремной камеры? К тому же если толпа имела право на зрелище, то и приговоренный имел право на зрителей. Даже в конце девятнадцатого века находились люди, возражавшие против казни за закрытыми дверями на том основании, что англичанин имеет неотъемлемое право публично покаяться в преступлениях или заявить о своей невиновности.
Кое-что из особо жутких традиций публичной казни успели отменить. Реформаторы поняли, что сцены насилия, пьяный разгул и сквернословие во время медленного продвижения процессии с приговоренным от Ньюгейтской тюрьмы к Тайберну лишают экзекуцию необходимой торжественности. И тех, кого собирались повесить, этот путь отнюдь не настраивал на набожную и смиренную покорность принять свою судьбу от руки карающего закона. Многие из наиболее эксцентричных преступников, словно бы набираясь храбрости благодаря своей всенародной «известности», поднимались на эшафот, украшенные лентами и цветами, точно на свадьбу, и бросали монеты в толпу. Другие считали, что на последний выход следует закутаться в саван. Возможно, таким образом они давали понять, что предаются раскаянию, или хотели лишить палача хотя бы части того, что ему причиталось, – одежды приговоренного. Ведь палач получал и тело, и костюм того, кого казнил. Тело могли выкупить друзья или родственники, если у них имелись на это средства, в противном случае оно отходило врачам для анатомических опытов. Торговля палача с родными преступника часто происходила на людях, была упорной и недостойной и нередко кончалась безобразными потасовками, когда труп чуть не разрывали на части. Однако покойник и одежда являлись не единственным призом палача. Палач имел право продать веревку и, если повешенный был знаменит, выручал по шиллингу за дюйм. Если бы повесили Джона Уильямса, его веревка стоила бы никак не меньше этой суммы. К тому же Уильямс был франтом и свой последний выход на публику совершил бы в каком-нибудь щегольском костюме, за который можно было бы поторговаться.
А от трехчасового утомительного пути на Тайберн Уильямс был бы избавлен. В 1783 году место казни перенесли на площадь перед Ньюгейтской тюрьмой, где для каждого случая экзекуции возводили новый, затянутый черным помост, на котором в 1812 году расставались с жизнью приговоренные к смертной казни. Возвращаясь домой из плаваний, Джон Уильямс мог сам наблюдать подобные сцены. Казни представляли собой яркие события, и когда они случались, пустели фабрики, мануфактуры, кофейни и таверны. Казни влекли равным образом и разборчивых аристократов с тягой ко всему жуткому, и чернь. Можно было представить здесь самого Уильямса под руку с подружкой. Его необычные рыжеватые волосы тщательно причесаны, на нем аккуратный синий сюртук и синий, в желтую полоску жилет. Они пробираются сквозь толпу к месту, откуда лучше виден помост, и ждут волнующего момента, когда открывается люк виселицы и людей обуревает смешанное чувство страха и сладострастия. Казни в то время стали более гуманными. Они еще не совершались на научной основе, и нередко случались досадные неприятности, но с введением в 1783 году специального приспособления в виде люка приговоренный получал больше шансов моментально распроститься с жизнью. Смерть на повозках в Тайберне не отличалась милосердием. Тогда палачу или родным часто приходилось тянуть повешенного за ноги, чтобы прекратить его агонию, и каждая конвульсия тела сопровождалась проклятиями или возгласами сочувствия.
Однако виселица с люком, отличавшаяся большей гуманностью, убивала вернее, и оставалось меньше надежды оживить приговоренного. Случаи оживления происходили не часто, но о них знали. Согласно приговору, повешенный оставался в петле до тех пор, пока в нем теплилась жизнь. Момент же, когда жизнь покидала тело, определял палач. Он мог поместить узел в определенное место или вынуть повешенного из петли раньше, чем требовалось, и тогда последующее оживление приговоренного превращалось в сравнительно несложное дело. Преступник с деньгами и друзьями, готовыми о нем позаботиться, мог рассчитывать на преждевременное воскрешение из мертвых в ближайшей таверне, где нашлись бы необходимые для реанимации средства. Однако Уильямс на такое оживление уповать не мог. Но если казни в Ньюгейте стали более быстрыми и гуманными, толпа осталась той же и превращала путь от тюрьмы в Тайберн в мучительное испытание. Люди с самого утра занимали места с хорошим обзором – богачи и бедняки, воры и торговцы, мужчины, женщины, дети. Они коротали время до начала представления, сплетничая, смеясь, отпуская непристойные шуточки, по мелочи подворовывая и торгуя вразнос. Были такие, кто приходил из сострадания, но большинство – испытывая нездоровое любопытство, а некоторые – потому что для них не существовало большего наслаждения, чем зрелище агонии умирающего. Перенос сцены казни из Тайберна в Ньюгейт хотя и сократил это шоу по времени и охвату аудитории, но оно осталось у публики таким же любимым. Когда в 1807 году казнили Холлоуэя и Хэггерти за совершенное за пять лет до этого убийство, у тюрьмы собралось 40000 человек. Испугавшись давки, некоторые попытались уйти, но это только осложнило ситуацию, и более ста человек получили ранения или были затоптаны насмерть. На одной казни 1824 года присутствовали не менее 100000 человек. Не вызывает сомнений, если бы вешали Джона Уильямса, его казнь могла бы соперничать по массовости аудитории с этим событием.
Преждевременная смерть подозреваемого не только вызвала всеобщее разочарование, но были еще люди, которые, как и палач, лишились своей законной поживы. Ординарий тюрьмы, в чьи руки непременно попал бы Уильямс, не мог рассчитывать с выгодой продать напечатанную исповедь убийцы, добиться которой было его священнической обязанностью, а может быть, и развлечением. В то время ординарием Ньюгейтской тюрьмы был доктор права преподобный Браунлоу Форд. Доктор Форд был, вероятно, не хуже и не лучше большинства ньюгейтских священников. Позднее он рассказывал юристу и социологу Иеремии Бентаму о своем интересе к тюремной реформе. А еще в 1805 году подал министру внутренних дел длинный список предложений по совершенствованию полицейской системы. Однако в начале девятнадцатого века дела обстояли не лучше, чем теперь, когда пытаются нанять толковых людей на работу, которая требует самоотверженной отдачи, сострадания и духовной стойкости, но за которую не только платят мало, но которая и не возвышает человека в глазах общества. В отчете парламентского комитета о состоянии тюрем о преподобном Браунлоу сказано: «Помимо присутствия в часовне и общения с приговоренными к смертной казни, доктор Форд не отягощает себя многими другими обязанностями». Ему ничего не известно о моральном состоянии заключенных в тюрьме. Он никогда не беседует с ними наедине, не знает, если кто-нибудь из них заболевает, пока не получит приглашение на похороны, не посещает лазарета, так как это не входит в число его обязанностей. Когда некто мистер Дж.Т. Смит захотел встретиться с приговоренным к смерти заключенным и решил повидать преподобного Браунлоу, он нашел его в пабе в Хэттон-Гарден, где того считали завсегдатаем. Священник важно восседал в великолепном масонском кресле под величественным красным балдахином, а зал был окутан клубами поднимающегося к потолку дыма. Эта картина ярче, чем что-либо другое, дала Смиту представление о «Черной дыре Калькутты»[188]. Однако маловероятно, чтобы Браунлоу точно так же игнорировал «наиболее печально известных» приговоренных. Уж слишком интересно было их положение, а их исповедь могла принести немалый доход. Некоторых подопечных определенно стоило если не утешать, то не обходить вниманием, когда они своим грубым языком рассказывали, как не чтили день отдохновения, пили и морально разлагались, что и привело их к нынешнему плачевному положению. Пожалуй, впервые в жизни эти люди становились объектом такого пристального духовного интереса. Близкая смерть превращает скучнейших людей в объекты, к которым тянутся ближние, и неудивительно, что с тех, кто изъявил желание повидать приговоренных, стали взимать плату. Посещение монстра с Рэтклифф-хайуэй стало бы почти обязательной экскурсией для почитателей насильственной смерти. А исповедь Джона Уильямса, да еще расцвеченная преподобным Браунлоу (как же без этого?), стала бы украшением популярных книг о казнях. Опубликованный Фэрберном в 1811 году отчет об убийствах должен был казаться отчаянно неполным без традиционной исповеди и описания поведения Джона Уильямса на эшафоте.
Но теперь, когда драма не могла завершиться публичным бесчестием убийцы на помосте у Ньюгейтской тюрьмы, следовало придумать приемлемый альтернативный сценарий, чтобы ублажить толпу и в полной мере продемонстрировать отношение общества к преступнику. В понедельник 30 декабря «Таймс» объявила: «В субботу мистер Кэппер встретился с министром внутренних дел, чтобы обсудить, применима ли общепринятая в правосудии практика захоронения лишившего себя жизни преступника на ближайшем от места его самоубийства перекрестке к данному, выходящему за рамки обычного, случаю». Нет точных сведений, как проходило их совещание, но сразу после этой встречи Беккетт написал магистрату:
Письмо завершалось просьбой проконсультироваться со Стори и Марклендом по поводу распределения денег, обещанных в качестве вознаграждения.
Процедура, на которую ссылается Беккетт, хорошо известное предание позору преступника, который, не дождавшись казни, лишает себя жизни. Таких людей хоронят в темное время суток на перекрестке четырех дорог и вбивают в их трупы кол. Официальных правил на этот счет, видимо, не существовало, а традиция уходит корнями в древнее поверье, что только забив в тело преступника-самоубийцы кол, можно лишить его дух возможности возвращаться на землю и докучать живым. Значение перекрестка в святости символа креста. Но более распространено убеждение, что призрак преступника, если ему удастся вырваться из могилы, даже с загнанным в грудь колом, растеряется, не зная, какое из четырех направлений выбрать. Практика подобных захоронений, безусловно, существовала в то время, хотя уже подвергалась критике. Есть свидетельства, что последнее погребение такого рода состоялось в 1823 году. Некоего Гриффитса закопали ранним утром на перекрестке Итон-стрит, Гроувенор-плейс и Кингз-роуд, но в его труп кола не забивали. Иногда тела преступников выставляли напоказ публике. В декабре 1793 года лондонец Лоуренс Джоунс был приговорен за кражу к смертной казни, которая должна была состояться 8-го числа. Но когда в его камеру явился надзиратель, чтобы подготовить приговоренного к смерти к наставлению и последнему причастию, он нашел его мертвым. Джоунс умудрился удушиться самым хитроумным образом: обмотал завязки от штанов вокруг шеи, другой конец привязал к кольцу, к которому крепилась его цепь, и, упершись обеими ногами в стену, лишил себя жизни. Его запеленутый в саван труп в кандалах и с плотно прикрытым лицом выставили на доске на открытой повозке, а затем, забив в сердце кол, сбросили в яму в начале Хаттон-Гарден. Не исключено, что именно этот случай вспомнили магистраты, когда решали, как поступить с трупом Уильямса. Однако существовало различие: Уильямса не успели признать виновным и не приговорили к смертной казни. Он так и не предстал перед судом. И не воспользовался самым древним и почитаемым у англичан правом – заступиться перед присяжными за своих подельников.
Магистраты Шэдуэлла были не единственными людьми, у которых имелись соображения, как поступить с телом Уильямса. В выходные сэр Джон Карр писал в своем доме на Райнер-плейс (Челси) письмо министру внутренних дел, в котором настолько преобладали чувства, что это пагубно сказалось на пунктуации:
На письме имеется пометка Беккетта: «Мистер Райдер благодарит сэра Карра и извещает, что уже принимаются меры, схожие с теми, которые предлагает он». А вот цитата из «Икзэминэра»: «Поскольку преждевременная смерть Уильямса не позволила довести до конца правосудие, должное прояснить самые подозрительные обстоятельства дела, магистраты пришли к мнению придать погребению негодяя-самоубийцы особую торжественность и гласность».
Примерно в десять вечера в понедельник 30 декабря главный констебль прихода Святого Георгия Робинсон в сопровождении своего помощника, сборщика налогов Хэррисона, и констебля Мэчина прибыли в тюрьму Колдбат-Филдс, где им было выдано тело Уильямса. Труп поместили в наемный экипаж. С ним устроился помощник главного констебля. Закрыли накрепко дверцы и задернули шторки, а лошадей пустили быстрой рысью. Остальные три господина посчитали безопаснее ехать в другом экипаже. Несчастный помощник главного констебля все время, пока под стук колес по брусчатке они летели к сторожке прихода Святого Георгия, словно завороженный незрячими мертвыми глазами монстра с Рэтклифф-хайуэй, не мог отвести взгляда от его лица. Если вспомнить, в какой истеричный и суеверный страх поверг этот, видимо, не совсем нормальный человек Лондон, можно представить, что поездка получилась не из приятных. Труп мотался на сиденье напротив, а помощник главного констебля старался не думать, что произойдет, если лошадь оступится, экипаж встанет и толпа увидит, с каким он едет страшным попутчиком. Не много останется шансов, что тело Уильямса не разорвут на части. Да и его собственное будет в большой опасности. Поездка показалась ему мучительно долгой, и он вздохнул с облегчением, когда почувствовал, что экипаж с задернутыми шторками останавливается в начале Шип-эли у сторожки прихода Святого Георгия, известной под названием «Карусель». Грубые руки ухватили труп и бросили в то, что называлось «черной ямой», дожидаться начала завтрашней церемонии.
Во вторник в девять утра в сторожку прибыл главный констебль со своими людьми. С ними приехала повозка, оборудованная таким образом, чтобы обеспечить наилучший обзор тела и лица предполагаемого убийцы. На ней от одного конца до другого была сооружена наклонная плоскость из досок. На эту плоскость положили труп. Ноги Уильямса опирались на поперечную перекладину, а чтобы тело не сползало, под мышки пропустили веревку и закрепили под досками. Все современные этому событию отчеты сходятся в том, что лицо покойника выглядело свежим и розовым без заметных признаков восковой бледности. Волосы замечательного рыжеватого оттенка вились по щекам. На Уильямсе были синие панталоны и украшенная оборками белая рубашка с открытым воротом. Рукава закатаны до локтей. Ни сюртука, ни жилета. Руки в синевато-багровых пятнах, в связи с чем «Таймс» заметила, что «руки Уильямса от локтей до кистей казались почти черными».
Саму повозку украсили подобающим образом. Слева от головы покойного был укреплен в вертикальном положении испачканный в крови молот. Справа также вертикально расположили стамеску. Над головой поперек площадки положили найденный рядом с телом Уильямсона лапчатый лом и параллельно ему – заостренный на конце кол. Примерно в половине одиннадцатого процессия двинулась от сторожки. «Таймс» с официальной точностью сообщает о порядке следования людей:
Процессия двигалась в необычной, производящей глубокое впечатление тишине. Не оправдались опасения министра внутренних дел, что толпа может напереть и совершить расправу над телом Уильямса. Все репортажи того времени свидетельствуют о странном спокойствии, которого никто не ожидал. Труп охраняли так, словно опасались, что он внезапно оживет и набросится на своих гонителей. Но сабли наголо и шеренги охранников не потребовались. Никому не пришло в голову совершить над мертвецом акт насилия. Никто не ругался и не выкрикивал проклятия. Возникает вопрос: откуда такая сдержанность? Во всяком случае, не от сострадания к усопшему. Мало кто из присутствующих сомневался, что перед ними убийца Марров и Уильямсонов. И вряд ли кому-то претила эта демонстрация бренных останков и возмущало предстоящее позорное захоронение. Может, тишину поддерживал благоговейный страх? И люди разделяли чувства, которые испытывал Кольридж? О его ощущениях через несколько месяцев после убийства поведал Де Куинси: «Что же до него, хотя он и жил в то время в Лондоне, но не поддался возобладавшей панике. На него убийства подействовали в философском смысле, повергая в глубокие размышления о том, какая огромная открывается в человеке сила в момент, когда он чувствует себя способным отречься от всех моральных ограничений и в то же время не испытывает ни капли страха». Может, и тишина, сопровождавшая процессию, объяснялась тем, что присутствующие онемели от удивления, представляя, какие страшные беды натворил человек, облеченный в это хрупкое тело? Или не могли поверить, что монстр, добавивший к своим прежним гнусным преступлениям самоубийство, обладает человеческим обличьем?
Процессия медленно прошествовала по Рэтклифф-хайуэй до лавки Марра и там задержалась. В момент остановки повозку тряхнуло, и голова Уильямса упала набок, словно он не мог смотреть на место, где произошла бойня. Один из сопровождающих забрался на платформу и закрепил тело, чтобы казалось, будто мертвые глаза смотрят в дом, где не могут обрести покой души убитых. Минут через десять возница тронул лошадь, и кавалькада снова двинулась вперед. Из всех процессий, которые знал Лондон за свою долгую и нередко мрачную историю, не часто случались такие странные и жуткие, как эта, накануне нового 1812 года, – люди шли по унылым улицам прибрежного Вапинга с телом умершего четыре дня назад человека. Покойник в безвкусно-вычурном, поблекшем от пребывания в тюрьме наряде, левая нога по-прежнему в кандалах, грубая повозка с наскоро сооруженной платформой, единственная неуклюже ступающая лошадь. Все это представляло жуткий контраст с шеренгой власть имущих, которые сопровождали одинокий труп к его позорному месту захоронения.
По тогдашним оценкам, представление смотрели свыше десяти тысяч человек. Лица, маячившие в каждом окне, толпы на мостовой, давка в дверях. Повозка громыхала в серых сумерках по тем улицам, где при жизни разгуливал Уильямс, – мимо пабов, где он кутил, заигрывал с трактирщицами, танцевал и ссорился. От лавки Марра путь лежал по Олд-Грейвел-лейн вдоль стены дока к Синнамон-стрит и далее к гостинице «Грушевое дерево», где Уильямс снимал койку у хозяев Вермилло. Там процессия снова задержалась. Затем двинулась на площадь Сэра Уильяма Уоренса и, поскольку оттуда не существовало проезда для повозки в Вапинг, повернула назад. Опять оказалась на Синнамон-стрит, миновала Кингз-Эдвард-стрит, проследовала по Вапингу, далее на Нью-Грейвел-лейн и снова остановилась на десять минут у таверны «Королевский герб». Впоследствии вспоминали, какая неприятная повисла тишина, когда повозка, скрипнув колесами, замерла. И вдруг раздался ужасный резкий звук: возница наемного экипажа, остановивший лошадей в верхней части улицы, внезапно развернул кнут, склонился со своего сиденья и с проклятием трижды коротко хлестнул по лицу мертвеца.
[188] Тюремная камера в форте Уильям в Калькутте, где якобы задохнулись несколько узников-англичан, брошенных туда набобом Сираджем уд-Даулой.