Не все процедуры проходили при открытых дверях. Магистрат мог потребовать, чтобы свидетеля привели к нему домой, и допрашивать его с глазу на глаз. Мог навестить свидетеля в тюрьме, как это случилось, когда Кэппер пришел к Вермилло. Вероятно, лишь немногие магистраты были коррумпированы. В основном они оставались честными, сознательными людьми, стремящимися выяснить истину. Но истина зачастую и оказывалась первой жертвой в некомпетентных, предвзятых судах, на которых они председательствовали.
Рождественский выпуск «Морнинг пост» подробно освещал, что происходило в суде. Джон Тернер снова описывал мужчину, которого видел. В статье говорилось:
Чтобы лучше понять суть дела, нужно познакомиться с еще одним газетным отчетом о том, как отвечала на вопросы Мэри Райс. «Лондон кроникл» ясно дает понять, что прачка (а это была невестка миссис Вермилло) говорила о двух рубашках, которые стирала Уильямсу. Первая – та, что была разорвана у воротника и на груди и с обильными следами крови на шее и рукавах. Прачка предположила, что владелец рубашки подрался. Эту рубашку она стирала до убийства Марра. А вторую – через четыре или пять дней после гибели семьи торговца. Эта рубашка тоже была разорвана и измазана кровью. Прачка решила, что и она пострадала в результате драки. Она вспомнила, что подозреваемый завязал ссору в ее доме с постояльцем и вот тогда его рубашку разодрали в клочья. Но это было три недели назад.
Проводимые следственные мероприятия с миссис Райс выявляют несколько моментов. Во-первых, демонстрируют незрелую природу допроса свидетелей, готовность магистратов задать наводящий вопрос и их невероятную наивность в оценке значимости того факта, что рубашка задержанного была порвана и запачкана кровью. И еще – что они запутались в двух преступлениях. Прачка Райс стирала испачканную кровью рубашку Уильямса через четыре или пять дней после убийства Марров, но до убийства Уильямсонов. Возможно, этот факт вообще не имел отношения к тому, из-за чего задержали подозреваемого. Скажем, убийца отдал окровавленную рубашку в стирку своей постоянной прачке, но какое значение имеет то, что она оказалась разорванной? Уильямсон боролся с тем, кто на него напал, следовательно, мог вполне разорвать преступнику одежду. Но Марров убийца застал врасплох, и маловероятно, чтобы кто-нибудь из несчастных жертв мог оказать сопротивление. Рубашка Уильямса в качестве улики говорит об одном – он подрался в какой-нибудь таверне до убийств в «Королевском гербе».
Следующей слушали хозяйку «Грушевого дерева» миссис Вермилло. «Морнинг пост» приводит запись ее допроса:
По свидетельству репортера «Лондон кроникл», во время перекрестного допроса миссис Вермилло выяснились некоторые существенные моменты. Она заявила, что знала подозреваемого несколько лет. Что в сундучке Питерсона три недели назад находились два или три молота, но с тех пор они исчезли. Ящик не запирался, и любой в доме мог открыть сундучок. Он стоял в той же комнате, где хранилась моряцкая койка подозреваемого. Когда принесли молот, миссис Вермилло пришла в ужас и испуганно отпрянула. Ей стоило больших усилий заставить себя взглянуть на орудие убийства. В этот момент со своего места вскочила прачка:
Магистраты потребовали, чтобы он ограничился рассказом только о той окровавленной рубашке, которую нашли в четверг, но Уильямс пропустил их предупреждение мимо ушей.
О допросе двух других свидетелей «Морнинг пост» пишет следующим образом:
Через некоторое время появился одиннадцатилетний Уильям Райс и, волнуясь, предстал перед судом. Его показания имели большое значение. Дети, и в особенности мальчики, – прекрасные свидетели. У них острый глаз и крепкая память на все, что их интересует. Не мучаясь глупыми сомнениями и не разрываясь между чувством долга и привязанностью, они в отличие от взрослых, как правило, дают показания просто и без самокопаний. Уильям был именно таким подростком. Когда он занял свидетельское место, миссис Вермилло разразилась бурными слезами, и ее пришлось увести из зала суда. Эмоциональные всплески хозяйки «Грушевого дерева» добавляли ситуации драматизма, но не упрощали задачу магистратов. Однако на Уильяма состояние тети не подействовало. Судьи смотрели на него строго, но благожелательно. И прежде чем показать ему молот, решили схитрить и попросили мальчика его описать. Он повиновался и не забыл упомянуть о сломанном кончике бойка. После чего ему предъявили сам инструмент. Подросток, не пугаясь, взял в руки орудие убийства, взвесил и оценил взглядом с видом, как выразилась «Морнинг пост», «невозмутимой невинности». Магистраты спросили, тот ли это молот, которым он играл с братом. Мальчик ответил утвердительно. Затем добавил, что не видел его примерно месяц, но не сомневается, что это тот самый молот, с которым они играли в плотников. Уильям заверил, что и брат его скажет то же самое.
Уильям Райс отвечал на вопросы последним. Время было поздним, жаркий воздух в переполненном зале стал мучительно спертым, и магистраты, тихо посовещавшись, решили перенести слушания на следующий день. В этот момент подозреваемый попытался взять слово, но, как замечает «Морнинг пост», его первый же вопрос был таким, что его немедленно оборвали.
Что такого сказал Джон Уильямс, что побудило магистратов заставить его замолчать? Выкрикнул обвинение против кого-то, кто считался выше подозрений? Или поздний час сделал свое дело и он, поддавшись усталости и с огорчением убедившись, что не представлял, насколько серьезно его положение, начал скандалить? Мы этого никогда не узнаем. Его препроводили обратно в тюрьму «Колдбат-Филдс». Зал суда очистили от публики. Подали экипажи, конюхи подвели к крыльцу верховых лошадей. А бедняки, сбившись в компании, побрели пешком по темному Вапингу, вспоминая услышанное и со страхом рассуждая о будущем. Магистраты успели домой к позднему ужину, довольные, что вечером проделали хорошую работу. А на следующий день было Рождество.
Глава шестая
Праздник Рождества
В 1811 году, как обычно в Рождество, вышел выпуск «Таймс». Газета стоила полшиллинга и полпенни, что сегодня соответствует сорока пенсам (1971 г.), и за эту цену читатель получил четыре страницы с пятью типографскими колонками на каждой. Из двадцати напечатанных 25 декабря 1811 года колонок одиннадцать занимала реклама, полторы посвятили разгневанному письму Publicos[185], в котором с использованием красот латыни обсуждалась театральная постановка в Вестминстер-Скул «Девушки с острова Андрос» Публия Теренция. Еще полторы отдали посланию президента США Джеймса Монро. Немного места заняло послание герцога Веллингтона с Пиренейского полуострова. Колонку посвятили обеду, организованному в Дублине «Католиками Ирландии» для друзей свободы вероисповедания. Отдел новостей представляли только два заголовка. Один – «Ноттингем, 22 декабря» – предварял четверть колонки текста о действиях луддитов. Другой – «Убийства на Нью-Грейвел-лейн» – был предпослан статье объемом в целую колонку, посвященной состоявшимся в сочельник слушаниям магистратами Шэдуэлла свидетельских показаний. Быть может, газета расстаралась ради разрозненных во многих отношениях властей, упорно искавших по всей стране улики и свидетелей и желавших знать, что происходит в центре событий – Шэдуэлле.
В новостных колонках газеты нет ни одного упоминания о Рождестве. И только в рекламе есть несколько ссылок на него. Т. Биш (подрядчик) предлагает в качестве рождественских подарков лотерейные билеты с возможностью выиграть 20 тысяч фунтов. Его рекламный девиз: «Билетов мало, выигрышей много». Книготорговец с улицы Патерностер-роу «извещает знать, страну и всех граждан, что он недавно издал книжицу для развлечения и назидания молодым: “История маленькой Эллен, или Перевоспитание капризной девчонки”». Рассказ в цветных картинках 6х6 дюймов. Предлагалось много патентованных лекарств, а в нижнем углу страницы был скромно напечатан текст:
А вот еще актуальная для рекламы тема на рождественской неделе:
В 1811 году Рождество было еще скорее религиозным, чем коммерческим праздником. Рождественских открыток не существовало, и, хотя с давних времен повелось украшать дома листьями плюща и лавра, германская мода расцвечивать зеленые ветви свечами еще не привилась. Старомодное Рождество, как его описывали Аддисон и Смоллет (за столетие до «выдуманного» Рождества Диккенса) еще праздновалось в сельской местности, и недавно обосновавшиеся в Лондоне деревенские сквайры старались поддерживать хотя бы некоторые из обычаев гостеприимства. Упор делался на разнообразие еды и напитков, хотя в том году общественно сознательные люди внесли свой вклад в разгром Наполеона тем, что отказались от французских вин. Не забыли и несчастных, кто томился в тюрьме. По распоряжению лорда-мэра в соответствии с ежегодной традицией им выдали по фунту говядины, кварте портера и на три пенса хлеба. На одного человека это было очень много. «Лондон кроникл» сообщает:
Но обитающим в трущобах Шэдуэлла и Вапинга и влачившим полуголодное существование беднякам это Рождество не принесло ничего, кроме страха и напастей. Статистика смертности в лондонских приходах в последнюю неделю 1811 года, где перечисляются малярия, коровья оспа, завшивленность, сифилис, почечные колики, мандибулярный паралич и заворот кишок – горький и гротескный реестр человеческих скорбей девятнадцатого века. Документ был издан, чтобы предупредить двор и знать об опасности эпидемий и инфекционных заболеваний. Нисколько не радовали в том году и другие цифры – шестьдесят восемь смертей от чахотки и десять от оспы. Большинство ушедших на тот свет стали обычными жертвами заболеваний, нищеты, невежества и заброшенности. А в сноске к таблице стояли слова, которые в рождественский праздник леденили сердца: «В приходе Святого Павла в Шэдуэлле трое убитых».
Паника нарастала. И в Гринвиче вырвалась наружу. Вот что писала в этой связи «Таймс»:
Это заурядное событие не тронуло Уайтхолл. Министерство внутренних дел посчитало ниже своего достоинства обращать внимание на случившуюся в Гринвиче панику. Пара-тройка убийств в буйном Ист-Энде никого не удивляла. Что же до историй в газетах, живописующих чудовищную резню, они получались такими кровавыми, что наверняка являлись преувеличением, если не целиком выдумкой. До министерства дошел слух, что сюжет – искусная мистификация журналистов, у которых не набирается материала на репортажи. Преступления такого размаха, по сути, невозможны, и министерство не собиралось верить всему подряд. Так, по крайней мере, объясняли инертное поведение ведомства Райдера. На второй день Рождества «Таймс» жаловалась, что в министерстве внутренних дел преобладает настроение не верить всему, что печатают газеты, и считать газетные репортажи попыткой поразить и напугать публику.
Но как бы то ни было, на Рождество министерство открылось как обычно, и Райдер нашел работу для всех восемнадцати чиновников. Что бы ни говорили его сотрудники, сам он начал серьезнее относиться к ситуации. Две недели его бомбардировали письмами со всей страны, требуя эффективных действий в отношении реформы полиции. В Лондоне нарастало волнение. В этой обстановке честолюбивый политик должен был что-то срочно предпринять. Райдер переговорил с помощником министра Беккеттом, и его убедили, как и многих министров до него и после него, что любая поспешность была бы ошибкой. Сначала разумнее выяснить фактическое положение: сколько сторожей реально наняты в приходах столицы, сколько дополнительно задействовано приходских патрулей и сколько денег они получают за свой труд. Был издан приказ: министр внутренних дел пожелал, чтобы в семь муниципальных органов был разослан опросный циркуляр.
Однако где-то в вертикали власти смысл распоряжения был утерян. Возможно, приказ был доставлен во время дружеской рождественской вечеринки. Так что никто не понял и не потрудился выяснить, в чем цель опроса. Но один из давно работающих чиновников вспомнил, что такая информация уже поступала – не в тысяча ли восемьсот четвертом году? Стали проверять регистрационные книги, дата подтвердилась. Ответы должны были находиться в министерстве. Но Рождество – не тот день, чтобы копаться в реестрах документов семилетней давности. Гораздо разумнее взвалить работу на других и обязать клерков магистратов выслать копии. Следуя этой мысли, в семь муниципальных органов был разослан циркуляр, помеченный 25 декабря 1811 года со ссылкой на письмо от 19 ноября 1804 года. В циркуляре содержалось требование незамедлительно направить господину Райдеру для информации копию ответа на вышеупомянутое письмо. Получив это малопонятное и неизвестно для чего нужное распоряжение правительственного органа, магистраты разумно посчитали, что менее хлопотно подчиниться, чем спорить, и, порывшись у себя в бумагах, переписали каллиграфическим почерком адреса давно забытых сторожей, некоторые из которых наверняка уже умерли. И только когда на второй день Рождества стали приходить ответы, был спешно разослан второй циркуляр, в котором содержалось требование предоставить информацию на сегодняшний день. Оба письма подписал Беккетт, но второй циркуляр не отменял первый, и магистраты послушно отправляли два вида ответов – со свежими сведениями и семилетней давности. Хотя с точки зрения расследования убийств и то и другое было одинаково бессмысленно.
Чувствительная к настроению общественности «Лондон кроникл» посвятила в рождественский праздник наболевшему вопросу всю передовицу. Ее темой стала лондонская полиция. «Обстоятельства недавних убийств настоятельно требуют серьезного пересмотра системы, – писала газета. – Сторожей и констеблей нельзя винить как таковых. Они – жертвы системы, абсурдно несоответствующей требованиям большого города, где существуют все виды и типы человеческого порока и где зло предстает в самых разных формах и обличиях… Где даже преимущества развитого, цивилизованного общества способствуют разжиганию страстей. Где обитают существа, кому неизвестна мораль и кто никогда не знал Бога, кто не боится предстать перед вечностью, кто был воспитан по законам Каина, совершившего первое в мире убийство, и кто готов поднять на любого руку». Автор вспоминает: в 1792 году, когда были организованы полицейские суды с их мизерным штатом полицейских, «уже высказывались опасения, что полиция является вполне инквизиторским и вмешивающимся в личные дела органом, и расширение ее полномочий невозможно без ущемления свободы индивидуума». Теперь следовало идти на риск, и неотложно. «Дано ли человеку спокойно отходить по вечерам ко сну или в постели его будут мучить видения ночных убийц и кровавые образы?»
Многие лондонцы задавали подобные вопросы и давали на них вполне практичные ответы. Если их не способны защитить ни правительство, ни полицейские суды, придется защищаться самим. Общество успело проникнуться страхом, вызванным убийством Уильямсонов, и мужчины принялись вооружаться: шпагами, пистолетами, абордажными саблями, всем, что попадало под руку. Это была спонтанная реакция в традиции не знавшей полиции Англии, где в трудные времена рассчитывали только на себя и не ждали ниоткуда помощи. Уже существовало около пятисот добровольных союзов для совместной защиты, моделью которым послужил тот, что был образован в Барнете в 1784 году. Нанималось несколько полицейских, которые патрулировали район, чтобы прогнать грабителей в другие места. Вот характерное объявление на дверях лондонских храмов и трактиров:
Утром на Рождество жители Шэдуэлла тоже сошлись на собрание. В резолюции они поблагодарили приходские власти за своевременно назначенное вознаграждение за информацию о тех, кто совершил недавние ужасные убийства на Нью-Грейвел-лейн. Но при этом отметили, что ночные сторожа совершенно не справляются со своей задачей, и учредили патруль из тридцати шести крепких мужчин с хорошей репутацией, разделив его на две команды по восемнадцать человек. Их собирались вооружить пистолетами и саблями и платить по двенадцать шиллингов в неделю. Всех, кто не явился на собрание, обязали предстать перед магистратами. Команды должны были дежурить каждую ночь, меняя друг друга в полночь. Заниматься вооружением патрульных доверили Джорджу Фоксу – человеку, который жил напротив «Королевского герба» и помогал Андерсону взломать дверь таверны после того, как поднялась тревога. Фокс был местным силачом и пользовался уважением в округе. Он был управляющим всеобщего медицинского центра на Нью-Грейвел-лейн – благотворительной организации, обеспечивающей бедняков в бесплатных амбулаториях и на дому советами и лекарствами, а также «приносящей большую пользу предоставлением им прохладительных, теплых и паровых ванн». Центр многое делал для облегчения страданий обездоленных. И неудивительно, что Фоксу выпало сыграть ведущую роль в защите сообщества.
Однако и магистраты не бездельничали в праздник Рождества. Утром член городского совета Вуд посетил Кэппера и, по словам «Лондон кроникл», передал информацию чрезвычайной важности. В тот же день после полудня они вдвоем принесли в Ньюгейтскую тюрьму зловещий пакет. В пакете находились молот и стамеска, найденные в доме Уильямсонов. Они вторично допросили мистера Вермилло по поводу этих инструментов. Там уже находилась его жена, пришедшая в рождественский праздник утешить сидящего за решеткой мужа. Оба, как отмечала на следующий день «Таймс»:
Интересно, как во время встречи с олдерменами изменилась позиция миссис Вермилло. Она провела утро с мужем, и вряд ли они говорили о чем-нибудь другом, кроме убийств. Вероятно, он внушил жене, в чем заключается их интерес. Выбитые на молоте инициалы и показания Уильяма Райса явно доказывали, что орудие убийства взято из сундучка Питерсона. Продолжать вилять значило рисковать навести на себя подозрение. Кроме того, за информацию обещали немалую награду, и Вермилло не видел причин, почему хотя бы часть этой суммы не досталась ему. Не стоило слишком активничать и навязываться со своими сведениями, но и отрицать то, что очевидно всем, значило восстановить против себя магистратов и лишиться возможности получить деньги. Под влиянием мужа миссис Вермилло победила отвращение, которое вызывал в ней молот, и опознала инструмент.
Репортер «Таймс» в основном интересовался молотом, а корреспондент «Лондон кроникл» обратил внимание и на стамеску:
Это был прогресс: мистер Вермилло навел следствие еще на одного человека, кроме Уильямса, скорее всего тоже проживавшего в «Грушевом дереве» или по крайней мере имевшего доступ к сундучку Питерсона. Вермилло ничего не стоило его опознать, и, как отмечалось, перспективы его поимки были весьма радужными. Полицейские уже прочесывали Лондон в поисках этого типа. Теперь полагали, что убийства Уильямсонов совершили двое. Если принять, что один из них Джон Уильямс, другим мог быть высокий мужчина, который, как увидел Тернер, наклонился тогда над телом миссис Уильямсон. Тот самый, который, по словам Джонсона, после того, как поднялась тревога, бежал по Нью-Грейвел-лейн в сторону Рэтклифф-хайуэй и кричал своему низкорослому товарищу (Уильямсу?): «Ну, давай же, Махони! (Или Хьюи) Давай же!»
Все складывалось слишком просто. Однако таинственного человека, о котором говорил Вермилло, еще только предстояло найти. Но в какой степени можно было полагаться на слова сидящего за решеткой должника? И еще: если один из бегущих по Нью-Грейвел-лейн, кого видел и опознал Джонсон, – Уильямс, в таком случае он должен быть ниже другого. Однако по свидетельству того же Джонсона, товарищ обращался к коротышке Махони или Хьюи. Ни одно из этих имен никак не перепутать с именем Джон или Уильямс. Возможно, существовало простое объяснение: если Уильямс, как теперь утверждали, родился в Ирландии, а не в Шотландии, не исключено, что его настоящее имя и есть одно из тех, которые слышал Джонсон. Но если даже так, остается еще один необъяснимый факт. Допустим, Уильямсонов убивали двое и они были теми самыми людьми, которых видели бегущими к Рэтклифф-хайуэй. Как в таком случае быть со следами на глиняном склоне позади «Королевского герба»? С открытым окном и кровью на подоконнике? Если неизвестные скрылись этим путем, у них наверняка хватило бы ума не обегать дом и не появляться с фасада, где собралась толпа, наблюдавшая за отчаянным спуском Тернера. А если убийц было трое? Или те двое, которых видел Джонсон, не имели отношения к преступлению?
Тем временем Ааран Грэм провел часть Рождества, вникая в действия еще одного ирландца, носившего подозрительное имя Малони. Уж не из тех ли он мужчин, которых видел Джонсон? Рано утром Грэм получил письмо от Тейлора, капитана фрегата «Воробей», стоявшего на якоре в Детфорде. Тейлор сообщал, что несколько дней назад в его команду вступил некто Малони, соответствующий описаниям одного из убийц (он не назвал которого). Грэм послал полицейского Бейкона арестовать человека и доставить в Лондон. Оба вернулись вечером. Поскольку в праздничный день суд был закрыт, Грэм допрашивал подозреваемого в расположенном по соседству собственном доме. Его не удовлетворили объяснения Малони, и он запер его на ночь в сторожке.
[185] Общественности (лат.).