После министра внутренних дел от оппозиции выступил реформатор уголовного права сэр Сэмюэл Ромилли. Он осудил ограничение круга предлагаемых мер. Любой, кому известно, что недавно произошло, и кто учитывает настроение обуреваемых волнением и страхом столичных жителей, мог бы ожидать большего спектра усилий. Палате необходимо рассмотреть не только вопрос о ночных сторожах, но причины тревожного роста преступности: в течение последних пяти-шести лет наблюдается неуклонное увеличение числа преступлений, и это в военное время. Считалось правилом, что во время войны происходит меньше правонарушений, чем в мирное время, поскольку многих преступников берут на службу в армию. «Однако в последнее время в нашей стране не действует даже это единственное преимущество воюющей стороны, и мы наблюдаем печальное явление: война продолжается, но вместе с тем растет число правонарушений против спокойствия и порядка в обществе». Более того, полиция сама заинтересована в увеличении количества правонарушений, поскольку полицейские, если они не являются людьми высоких моральных и человеческих принципов, тянут с поимкой негодяев, пока преступления не увеличат ценность их голов и не возрастет награда за их арест. «Можно ли терпеть, чтобы подобными злоупотреблениями попирали приличия и здравый смысл? Достопочтенный друг говорил о странах, где еще чаще происходят более страшные жестокости. Господи, но где же есть такие страны?» Сам он таких не знает. Ничего не слышал о них. Не припоминает сообщений, чтобы где-нибудь, кроме как в Англии, преступник уничтожил сразу две семьи. Ромилли потребовал, чтобы предложение было отозвано и подано в более приемлемой форме.
До этого времени в дебатах почти ничего не говорилось о деталях убийств на Рэтклифф-хайуэй, но в следующих двух выступлениях имелись намеки на то, что обсуждалось в высших сферах Лондона более чем через две недели после того, как был закопан Уильямс.
Слово взял еще один член партии вигов Уильям Смит. Он поддержал предложение Ромилли расширить круг рассматриваемых вопросов. «Если палата вникнет в природу ужасных, диких актов насилия, которые два месяца держат столицу в состоянии постоянной тревоги – я имею в виду убийство семьи Марра, совершившие которое так и не пойманы, – станет очевидным, что никакой столичный ночной патруль не предотвратил бы этих событий и не пресек бы намерений злоумышленников». Что смогли бы сделать сторожа? В лучшем случае вынудить негодяев убраться из Лондона в ближайшие деревни, где люди вообще не имеют защиты.
По словам оратора получалось, что преступники так и не пойманы. Следующим говорил сам премьер-министр Спенсер Персиваль и был также настроен скептически. «Акт насилия, всколыхнувший в столице чувства страха и ненависти, исполнители которого, как говорил достопочтенный оратор, не были обнаружены, по-прежнему окутан тайной. Кажется невероятным, чтобы один человек мог накопить в себе и выплеснуть столько жестокости. Скорее всего не смог бы. Но по этому поводу еще не сформулировано определенного мнения. Если преступление совершено человеком, которому оно приписывалось, Уильямсом, то нельзя утверждать, что убийца не найден. Однако следует повторить: очень странно, чтобы кто-то в одиночку мог нанести такой разрушительный урон. В то же время, изучив обстоятельства злодеяния, нельзя с определенностью заключить, помогал ли ему кто-нибудь в его страшных делах. Однако как сказал достопочтенный оратор, какая бы ни была организация ночных сторожей – пусть самая великолепная, – они не сумели бы предотвратить убийства. Вряд ли известна полицейская система, преуспевшая в предупреждении преступлений. Если в душе человека затаился чудовищный порок, никакому правительству не удастся устроить так, чтобы он не толкал этого человека к злодейству. Такое может случиться рядом с нами, в наших домах. Единственная мера безопасности против подобных преступлений – всеобщее порицание тех, кто готов на злые дела».
За премьер-министром выступил Аберкромби, еще один член парламента от оппозиции, и поддержал утверждение Ромилли, что рост преступности продемонстрировал полную несостоятельность полиции. Он внес поправку к проекту и просил добавить слова: «а также о состоянии столичной полиции». Затем в палате чуть повеяло наивным оптимизмом. Сэр Фрэнсис Бердетт, богатый, энергичный радикал, любимец масс, этакий новоявленный Джон Уилкис[191], выразил уверенность, что если наладить службу ночных сторожей, то никакой полиции вообще не потребуется. Страна должна возродить закон Эдуарда I, согласно которому домовладельцы обязаны по очереди заботиться о безопасности остальных. Таким образом, значительная часть населения привыкнет пользоваться оружием и будет готова к отражению нападения внешнего врага или подавлению беспорядков.
Его логика не произвела впечатления на премьер-министра, и он принял предложение расширить круг обсуждаемых вопросов. А затем под конец дебатов поднялся Шеридан и язвительно обрушился на высокомерную и нерешительную реакцию правительства на чрезвычайные обстоятельства и поведение магистратов во время расследования убийств на Рэтклифф-хайуэй.
Шеридан начал с тотальной политической атаки на министра внутренних дел и близорукое понимание Райдером необходимых мер.
Поставив таким образом на место Райдера, Шеридан пошел в наступление на английскую ксенофобию – предмет, по поводу которого у него, как у ирландца, имелись твердые взгляды.
В конце своей речи Шеридан окатил презрением столичных магистратов, открыто высказав то, что люди многие недели обсуждали между собой.
Был образован комитет палаты общин, куда вошли и Райдер, и Шеридан. Но нашелся человек, который лучше всех знал, на что членам парламента целесообразнее потратить время. Некто У. направил письмо редактору «Икзэминэра» с предложением учредить в качестве ночной стражи Корпус достопочтенных членов парламента. Достопочтенного К. Йорка предлагалось переместить из Адмиралтейства в сторожку, поскольку, как выразился автор, «помню, когда я был еще мальчиком, он в своих речах перед избирателями говорил, что откуда бы ни грозила опасность, он с радостью пройдет сквозь кровь, чтобы защитить короля и страну». Что же до членов Городского совета, им «после многочасовых праздничных застолий пойдет на пользу освежающая длительная прогулка в качестве сторожей. Исполнение долга нейтрализует печальные последствия ужина». Уэст-Энд пусть патрулируют люди светские – в раннюю смену нагуливают аппетит для обеда. «Их присутствие в палате не обязательно, кроме как во время голосования. А тем, которые выступят первыми, нечего почивать на лаврах – как только начнет смеркаться, пусть, возгоревшись от выдержанного хереса и кларета, идут на вылазку разгонять своим светочем сынов хаоса и тьмы. Понятно, что премьер-министр не может быть одновременно более чем в пяти местах, но когда в следующий раз будет вносить законопроект, хорошо бы «добавил поправку, требующую инструктировать министра внутренних дел, чтобы тот представлял кое-что из своих обязанностей».
Через несколько недель комитет опубликовал доклад, нисколько не интересный потомкам, но соответствующий умонастроениям современников. Как и следовало ожидать, в нем содержались предложения об улучшении состояния службы приходских сторожей и усилении координации между магистратами. И только Хэрриот, который через пять лет умер после тяжких страданий, невыносимых, по выражению журнала «Джентльменз мэгэзин», даже для его стойкого ума, предпринял отважную, но безнадежную попытку убедить комитет мыслить шире. Для него идея службы ночных сторожей полностью дискредитировала себя. Он настаивал, чтобы районные власти имели в своем распоряжении полицейские силы в составе пятидесяти человек под началом главного констебля. Кроме того, предлагал вносить в список полицейского резерва примерно вдвое больше кандидатов. В речную полицию и на Боу-стрит зачислить дополнительно по двести человек. Сделать полицию легкоуправляемой и доступной в случае тревоги и подчинить энергичным магистратам, поскольку только смелые и решительные люди способны руководить полицейскими силами.
Никто к нему не прислушался. Хэрриот мог с тем же успехом устроить для всех желающих декламацию стихов Генри Джеймса Пая, Уильяма Гиффорда или Мозера. Законопроект в основном опирался на предложения комитета и вскоре поступил на рассмотрение в парламент. В это время вызванная преступлениями паника стала стихать. И вот 11 мая произошло новое убийство, утешив низшие классы тем, что не только они подвержены опасности. Джордж Беллингем, разъяренный пересылкой писем из одного департамента Уайтхолла в другой – хорошо еще, что уведомляют об этом, – принес в вестибюль палаты общин заряженный пистолет и застрелил премьер-министра. Возможно, Персиваль успел, умирая, вспомнить высказанную им три месяца назад сентенцию, что никакая, пусть даже самая превосходная, организация ночной стражи не предотвратит подобных преступлений.
Осталось только провалить закон. В июле палата обсуждала петицию столичных приходов, которые утверждали: закон совершенно не отвечает требованиям и будет им стоит дополнительные 74000 фунтов прямого налогообложения. Райдер больше не был министром внутренних дел, и законопроект остался без поддержки. Молодой Генри Бруэм, впоследствии знаменитый лорд-канцлер, устроил ему похороны. Законопроект, пусть и не грандиозный, сам по себе представлял опасность. Он был внесен под влиянием импульсов и настроений момента и давал вызывающую тревогу власть полицейским, над которыми стояли магистраты, представлявшие собой пестрое сборище банкротов, юристов-неудачников «и в особенности поэтов – да, именно поэтов, ведь не было ни одного прихода, чтобы обошлось без своего поэта». Приходские власти были «обеспечены поэтами даже лучше, чем министерство финансов». Больше об этом законопроекте никто не слышал, зато парламентские комитеты (в 1816, 1818 и 1822 годах) заслушивали вопрос об опасности, грозящей со стороны полицейской системы английским свободам. И когда в 1829 году тогдашний министр внутренних дел Роберт Пиль учредил столичную полицию, совет прихода Святого Георгия вновь разразился жалобами.
Кости Джона Уильямса уже восемнадцать лет лежали под мостовой на перекрестке Кэннон-стрит, и рассказы о нем окутались духом мифа и легенды. Со временем сгладился ужас тех дней, а Де Куинси еще не обессмертил Уильямса печатной строкой. Новое поколение приходских властей решило, что сторожа их вполне удовлетворяют. Чего они ждали от новых «бобби» Пиля, нам неизвестно, но в начале 1830 года приходское собрание заявило, что «полностью разочаровано в системе, поскольку она по своей природе слишком авторитарна и в результате ее необдуманных действий преступность в приходе только выросла. Чаще стали происходить ограбления, на улицах по ночам творится недопустимый разгул и беспорядки. У жителей не осталось веры, что сторожей нанимают исключительно на благо горожан. Полицейские во время дежурств напивались в пабах, где сидели с проститутками и другими подозрительными личностями». Совет прихода заключил, что «нынешняя система антиконституционна и способна поколебать основы английских свобод.
Ежегодный взнос в 1800 фунтов на издержки столичной полиции – явно слишком высокая цена за гарантию, что через восемнадцать лет не появится второй Джон Уильямс.
Глава одиннадцатая
Восьмая жертва?
Столь самонадеянный вердикт начала девятнадцатого столетия в отношении Джона Уильямса – не что иное, как приговор себе. Но несправедливо слишком сурово критиковать магистратов за их поведение во время расследования. Они хотя и выступали в роли полиции, но были необучены, действовали несогласованно, имели слишком мало людей, а те, кто на них работал, совершенно не подходили для этой роли. Но, даже учитывая недостатки системы, некоторые из их просчетов очень трудно понять. Магистраты не организовали тщательного осмотра молота, который раньше выявил бы выбитые на нем инициалы, не обратили с самого начала внимания на гостиницу «Грушевое дерево», а это могло бы спасти жизнь Уильямсонам. Они не придали значения найденной в доме Марра стамеске, хотя искали ее владельца, давали на этот счет объявление и не могли не сознавать, что на место преступления ее почти наверняка принес убийца. В «Грушевом дереве» обыск был произведен только через десять дней после смерти главного подозреваемого. Магистраты зря теряли силы и время, допрашивая людей, которых приводили к ним по пустяковым основаниям; не удосужились создать орган – пусть временный и рудиментарный – для должного обмена информацией и координации усилий. Они отвлекали от дела своих людей, без необходимости закрывая подозреваемых в тюрьме, – боялись, раз уж к ним привели человека, отпускать даже тех, кто меньше всего подходил на роль преступника. Но что еще хуже: после того, как был опознан молот, тот факт, что за решеткой сидит человек, который до этого снимал койку у Вермилло и имел доступ к орудию убийства, произвел на них такое сильное впечатление, что они направили всю энергию на доказательство его вины и не заметили более широкой значимости этого опознания. Немедленно организовать тщательный обыск гостиницы «Грушевое дерево», подвергнуть перекрестному допросу всех, кто там проживал или имел доступ к сундучку с инструментами Питерсона, осмотреть одежду и бритвы постояльцев, навести справки об их перемещениях в моменты убийств – вот что требовалось сделать. Но ничего этого магистраты не предприняли. И что печальнее всего – они сочли на первый взгляд очевидное самоубийство Уильямса доказательством его вины. И в своем стремлении успокоить толпу выставили напоказ труп, покрыв позором и объявив убийцей человека, которого не судили и у которого не было возможности оправдаться перед присяжными.
Важно вспомнить, на каких слабых основаниях был первоначально арестован Уильямс. Подозрения возникли из-за того, что в четверг вечером, примерно в семь часов, его скорее всего видели рядом с местом преступления. Что в гостиницу, где снимал койку, он вернулся примерно в двенадцать ночи, когда попросил товарища по комнате, иностранного моряка, погасить свечу. Что он был невысокого роста и хромал. Что был ирландцем. Что до печальных событий нуждался в деньгах, а когда попал в тюрьму, имел при себе много монет.
«Таймс» также утверждала, что у него была банкнота в один фунт. Предварительные улики, пусть даже такие слабые, указывают исключительно на обстоятельства убийства Уильямсонов и Бриджет Хэррингтон. Убийство Марров на этой стадии не рассматривалось. Премьер-министр в палате общин говорил об убийстве Марров как о нераскрытом преступлении. Уильямса признали убийцей Марров лишь в силу того, что его признали убийцей Уильямсонов. Но даже в момент последнего преступления, когда единственный раз видели убийцу, он не был четко опознан как Уильямс. И на время совершения преступления, если верить показаниям мисс Лоуренс – а она сама призналась во враждебных чувствах к подозреваемому, – у Уильямса было некое подобие алиби.
Уильямс не скрывал, что водил дружбу с Уильямсонами, часто заглядывал в «Королевский герб» и был там в известный четверг. Но если посещение «Королевского герба» само по себе вызывает подозрение, удивительно, почему за решеткой не оказалась половина мужского населения округи. Также не имеет большого значения, что Уильямс вернулся домой только после двенадцати. Район славился вечерней жизнью, и лавки и питейные заведения часто не закрывались до полуночи. Рихтер на допросе на второй день Рождества показал, что Уильямс имел привычку поздно ложиться спать. Если на то пошло, факт, что Уильямс вернулся в «Грушевое дерево» после двенадцати, говорит в его пользу. Уильямсонов убили вскоре после одиннадцати, а «Королевский герб» находился от «Грушевого дерева» всего в пяти минутах ходьбы. Если бы Уильямс был виноват, он бы намного раньше оказался дома. У него не было оснований задерживаться – наоборот, имелись веские причины как можно быстрее убраться с улицы и скрыться в своей комнате, прежде чем поднимется тревога и люди кинутся ловить убийцу. «Грушевое дерево» было для него естественным и единственным убежищем.
Объяснение Уильямса, почему он попросил соседа по комнате погасить свечу, похоже на правду, если вспомнить, насколько была велика опасность пожаров в старых домах на берегу Темзы. Не следует забывать, что Уильямс ходил в плавания на судах Ост-Индской компании, которые были сделаны из дерева и, чтобы отбиваться в пути от врагов, имели вооружение. Пожар на деревянном корабле с порохом на борту и минимальными возможностями спасения казался страшнее штормов и нападения неприятеля. Противопожарные правила были суровыми и строго выполнялись. На палубе все свечи гасили в девять вечера, в трюме – в десять. Опыт Уильямса на суше и на море научил его бояться огня. Вид соседа, поздно вечером читающего в кровати со свечой в руке, неизбежно бы вызвал его протест. Если бы Уильямс вернулся в гостиницу в испачканном кровью, изодранном платье и, не исключено, раненный в стычке с Уильямсоном, мужчиной выше и крепче его, было бы намного разумнее не привлекать к себе внимания, а тихонько прокрасться к своей кровати. Тем более что единственный источник света – свеча в руке соседа – не позволял его как следует разглядеть.
Были еще показания, что у него откуда-то взялась банкнота достоинством в фунт и монеты помельче. Миссис Вермилло свидетельствовала, что деньги, которые Уильямс отдал на хранение ее мужу, до конца не израсходованы. Уильямс, безусловно, нуждался в деньгах. Иначе для чего бы он стал закладывать свою обувь? Но эта ситуация для него, как для любого моряка, была совершенно не новой. Он вернулся из плавания богатым, но вскоре стал бедным. Если единственным решением в этом затруднительном положении были для него убийство и грабеж, непонятно, почему он раньше, когда возвращался на берег, не прибегал к такому средству. Никакие свидетельства не подтверждают связи между убийством Уильямсонов и фактом, что подозреваемому не хватало средств. Предположение, что он украл и продал часы Уильямсона, не выдерживает критики. Трудно представить, чтобы покупатель, узнав о случившемся, не сообщил властям о своем приобретении. Была ли банкнота достоинством в фунт украдена в «Королевском гербе»? Если так, на ней бы наверняка остались пятна крови. Вероятнее, что деньги у Уильямса появились после того, как он заложил обувь. Арестовывавшие его полицейские не проверили дат на закладных квитанциях, однако то, что они оказались при Уильямсе, – свидетельство в пользу его невиновности. Уильямс был тщеславен, особенно трепетно относился к своей внешности. И если бы благодаря нападению на Уильямсонов разбогател, скорее всего первым делом выкупил бы свои башмаки.
Уильямса всего раз попросили доказать его алиби. Он сообщил, что после того, как ушел из «Королевского герба», советовался с медиком в Шэдуэлле по поводу раны в ноге, а затем отправился к лекарке по соседству в надежде, что она меньше возьмет за лечение. Остаток вечера он с какими-то девицами шатался по питейным заведениям в западной части Вапинга. Его не спросили имен врача и лекарки, возможно, потому, что он был у них слишком рано, чтобы они могли обеспечить ему алиби. Но имеются некоторые подтверждения его рассказа. И Джон Фицпатрик, и мисс Лоуренс свидетельствовали, что в 23.15 они видели, как Уильямс с Корнелиусом Хартом пили в «Корабле и королевском дубе», что обеспечивало алиби обоим мужчинам. А Джон Кобет сказал, что Уильямс был с Эблассом в заведении мистера Ли. Но ни один из свидетелей, разве что кроме мисс Лоуренс, особого доверия не вызывал. Однако поскольку есть свидетельства местонахождения Уильямса вечером в четверг, 19 декабря, это подтверждает его версию о посещении разных пабов.
Еще утверждалось, что он сбрил свои приметные баки – будто бы решил таким способом замаскироваться. Однако непонятно, с какой целью, поскольку лишь одна Сьюзан Пичи описала мужчину с баками. Если Уильямс и на самом деле беспокоился по этому поводу, то не стал бы сбривать их сразу после преступления, вызывая пересуды и подозрения. Ведь нашлось бы много знакомых, которые подтвердили бы, что он обычно носил баки. В то время неразговорчивый Рихтер не нашел заметной разницы во внешности Уильямса после убийства. Возможно, решение подозреваемого постричься и привести в порядок бороду было обычным и невинным делом. В тюрьме «Колдбат-Филдс» он явно брился, поскольку сделанный после его смерти Лоуренсом рисунок изображает его без бороды. Также естественен его грубый ответ «знаю», когда в комнату ворвался Хэррисон с криком: «Убийство!» К этому времени весь дом уже, должно быть, гудел, обсуждая новость, и сам Хэррисон признал, что Уильямс мог услышать, как он говорил о волнующих событиях с миссис Вермилло. Виновный, наоборот, наверняка попытался бы разыграть ужас, изумление и потрясение.
С момента первого допроса предубеждения против Уильямса продолжали крепнуть, а магистраты ничего не предприняли, чтобы их обуздать. Давая показания, Хэррисон открыто заявил, что в душе всегда недолюбливал подозреваемого и искал случая свидетельствовать против него. Другие, не давая волю языку и не признаваясь так откровенно в своей предвзятости, тем не менее не отказывали себе в удовольствии быть пристрастными в суждениях. Так, миссис Орр с дочерью считали Уильямса приятным молодым человеком и никогда бы не подумали, что он способен ограбить или убить. Она предоставила найденную под их окном стамеску как еще одно свидетельство его злонамеренности. Хозяин «Черной лошади» мистер Ли вспомнил, как Уильямс пристал к его жене и, прижавшись, стал похлопывать ее по карманам, словно проверяя, сколько у нее там денег, а однажды, распоясавшись, осмелился выдвинуть ящик его кассы и запустить в него руку. Ли наивно добавил, что всерьез не задумывался об этом случае, пока не узнал, что Уильямс арестован. Рихтер первым завел разговор о пророчестве капитана Хатчинсона Уильямсу, что того повесят, когда он сойдет на берег. Впоследствии капитан подтвердил эти слова, но был весьма озадачен, когда выяснилось, что их надо как-то обосновать. Он стал оправдываться, говорил, что матрос на борту подчиняется строгой дисциплине и у него не много шансов совершить проступок. И припомнил всего один случай, когда Уильямс повел себя дурно – назвавшись помощником капитана «Роксбургского замка», взял взаймы немного денег. Скажем прямо: простительный грех для такого монстра, как «Мясник с Рэтклифф-хайуэй». Характерное для Уильямса самомнение, заставившее его представиться офицером, и большие притязания в сочетании со вспыльчивым характером, видимо, делали его независимым членом команды капитана Хатчинсона. Но на поверку предчувствие капитана о конце жизненного пути Уильямса оказалось скорее вспышкой раздражения, чем пугающим предсказанием.
О ранней молодости Уильямса ничего не известно, но после того, как он умер, появилось много догадок, как и следовало ожидать, порочащих его. Вот что утверждает «Справочник Ньюгейтской тюрьмы»:
Даже если правда, что Уильямс родился в Ирландии, во время восстания 1798 года ему было четырнадцать лет.
Тем не менее всеобщий настрой того времени был таков: Рэтклиффским монстром должен быть ирландец. Ирландское меньшинство в Ист-Энде не любили, презирали и боялись. Ирландцы были постоянным источником возмущения законопослушных граждан. И поскольку Уильямс не был португальцем, его следовало зачислить в ирландцы. Снова обошлись без доказательств. Циркулировали одни косвенные намеки – вопиющий пример расизма и антикатолицизма – настрой, не имевший никакого отношения к совершенным преступлениям. Шеридан попытался развеять в палате общин миф, а 12 января 1812 года на эту тему в «Икзэминэре» под псевдонимом Джулий Хиберний высказался анонимный журналист и, раскритиковав голословные выпады против ирландцев, предпринял попытку оспорить показания пресловутого капрала гвардии.
Но кампания клеветы, инсинуаций и поношений продолжалась. «Таймс» прибегла к сравнению двух моряков – Марра и Уильямса. Марр – благоразумный, спокойный, старательный, предупредительный. Уильямс – ленивый, выпивоха, беспутный, задира. Приятный, с открытыми манерами молодой человек, которого с готовностью принимали в доме миссис Орр, как бы поздно он ни явился. Который нянчился с ее ребенком и подтрунивал над дочерью. Молодой человек, которого миссис Уильямсон трепала по щеке и приветствовала как друга. Он оказался монстром, скрывающим под благовидной внешностью и располагающими манерами ненасытную жажду крови. Изображенное на рисунке Лоуренса красивое, чувственное лицо явно осложняло задачу хулителей Уильямса. Лицо отнюдь не волевое, но никто бы не сказал, что оно носило отпечаток крайней порочности. Однако у Де Куинси есть этому объяснение:
Молодые женщины были на редкость наивными и неопытными, если их привлекали такие отталкивающие черты, как мертвенно-бескровное лицо, остекленевший взгляд и волосы, напоминавшие выкрашенных лошадей индусов из высшей касты.
[191] Уилкис Джон (1725–1797) – английский радикал, журналист, политик.