Погода на то Рождество выдалась приятной, но прохладной. Температура весь день едва поднималась выше нуля, а к одиннадцати часам вечера опустилась до четырех градусов мороза. С реки потянуло холодом, и это вполне соответствовало настроению бесчисленных напуганных семей, ютившихся в мрачных джунглях лачуг под сенью огромной стены дока. Они искали тепла и безопасности, и в их головах мелькала одна мысль: был ли Уильямс единственным убийцей? Скоро ли его повесят? И окажется ли он на перекладине в одиночестве или вместе с подельниками? Вот это будет зрелище! Самое потрясающее с тех пор, как казнили Ричарда Патча, лучше не найти.
Магистраты же в своих хороших, охраняемых домах могли немного расслабиться. Уильямс надежно заперт в тюрьме «Колдбат-Филдс», Малони помещен в крошечную сторожку, Дрисколл на всякий случай за решеткой, а Вермилло готов в обмен на свободу заговорить. Магистраты вполне заслужили свой рождественский ужин, и надо хотя бы на пару часов забыть о мрачных ужасах двух предшествующих недель. Может, кто-то из них так и поступил, но один никак не мог выкинуть дело из головы. Весь день, где бы он ни появлялся, его осаждали рассерженные, обеспокоенные люди, желающие знать, почему нет никаких результатов. И даже в одиннадцать часов, когда на промерзшие улицы вышли закутавшиеся в теплые пальто вооруженные патрульные, давление на магистратов не ослабло, наоборот, стало невыносимым, особенно для одного из них – художника, поэта, романиста и драматурга.
Джозеф Мозер из района Уоршип-стрит совмещал в себе все эти профессии. В шестьдесят три года он отошел от живописи и отдался сочинению «множества политических памфлетов, пьес и литературных произведений», которые, по признанию непредвзятого автора «Словаря национальных биографий», пользовались лишь временной популярностью. Однако обязанности магистрата этот человек исполнял «умело и ревностно». И теперь его рвение проявилось в письме в министерство внутренних дел, которому был предпослан следующий нарочито красноречивый заголовок:
На второй день Рождества снова была холодная погода, и с неба посыпалась ледяная крупа. Магистраты приказали разжечь хороший огонь в очаге помещения суда – предстояли очередные долгие слушания, несомненно, последние перед тем, как Уильямсу будут предъявлены обвинения в тяжком убийстве нескольких лиц. Пригласили пятерых свидетелей, а шестого, самого важного, с нетерпением ждали из Мальборо. И еще живущая по соседству с «Грушевым деревом» женщина, некая Орр, явилась по собственной инициативе с удивительным рассказом, устанавливающим связь Уильямса с еще одной, третьей стамеской. Отчасти благодаря сотрудничеству Вермилло появились ключи к разгадке тайны, и все быстро становилось на свои места. Утром «Таймс» сообщала:
Терпение магистратов подверглось жестокому испытанию, пока они ждали прибытия еще одного злодея, – ведь не оставалось сомнений, что вскоре после убийства Уильямсонов люди видели, как по Нью-Грейвел-лейн в сторону Рэтклифф-хайуэй бежал высокий тип. Все подозрительные обстоятельства указывали на этого человека: телосложение, пятна крови на разорванной рубашке и сверх того – личная переписка с заключенным. А следствие тем временем шло своим чередом. Полицейские, обыскивавшие «Грушевое дерево», выявили и арестовали еще одного подозреваемого. Было ли это результатом очередной наводки Вермилло?
Молодого иностранного моряка Джона Фредерика Рихтера взяли под стражу в «Грушевом дереве» (то есть там же, где проживал Джон Уильямс) полицейские Батлер и Холброк. Его заподозрили, потому что под его кроватью обнаружили влажные синие штаны со следами плохо смытой грязи ниже колен. Когда его попросили объяснить это обстоятельство, он ответил, что штаны оставлены в «Грушевом дереве» ушедшим в море постояльцем. И поскольку не были никем востребованы, он их присвоил. По поводу грязи на них Рихтер ничего не знал. Пока они находились в его распоряжении, к ним никто не прикасался. Рихтер признал, что чистил их щеткой, но отрицал, чтобы хоть раз стирал. Его строго допросили на предмет, не знает ли он Уильямса. Рихтер ответил, что они познакомились три месяца назад, но близко не сошлись. Ни разу не выпивали на стороне и лишь иногда пересекались в «Грушевом дереве». Да, в доме был сундучок с инструментами, принадлежавший иностранцу Джону Питерсону. Кроме всего прочего, в нем лежали несколько молотков, но ни одного из них он в последние три недели не видел. Затем Рихтеру показали молот, найденный в доме Марра, и он сказал, что молот в точности похож на тот, что он видел среди инструментов Питерсона. Питерсон помечал свои вещи инициалами Дж. П. И раз они есть на бойке, следовательно, молот из «Грушевого дерева». По речи Рихтер не понял, что Уильямс – ирландец, но слышал, что об этом поговаривали. Он помнил, что за три или четыре дня до ареста у Джона были большие баки, но во время их последней встречи не заметил, чтобы в его внешности произошли изменения. В ночь убийства Уильямсона и его семьи[186] незадолго до часа он слышал стук в дверь, а затем ему сказали, что это был Уильямс. Рихтеру не говорили, что Джон просил у хозяйки шесть пенсов. По его виду он вообще не подумал, что Уильямс моряк, но ему сказали, что он нанимался на «Роксбургский замок» Ост-Индской компании. Еще он слышал, будто капитан судна говорил, что если Уильямс еще хоть раз сойдет на берег, его непременно повесят. Это был намек на неуживчивый характер подозреваемого.
Во время всего допроса Рихтер отвечал с большой неохотой и, судя по всему, не горел желанием делиться имеющимися у него сведениями. Магистраты предупредили, чтобы он осмотрительно относился к тому, что говорит, и призывали говорить правду, не опасаясь последствий. Но он замкнулся, стараясь избегать обсуждения некоторых тем.
«Морнинг кроникл» выделяет другие моменты из показаний Рихтера:
Рихтер не сумел объяснить, откуда взялась на найденных под его кроватью штанах грязь и почему они были влажными, и его оставили за решеткой. Далее газета писала:
Магистраты прервались на чай и продолжили следствие вечером. «Таймс» в связи с этим сообщала:
По мнению «Таймс», магистраты слишком легкомысленно отнеслись к показаниям женщины, но когда следствие продолжилось днем, ее слова припомнили как подтверждение правдивости другого свидетеля, дававшего показания утром.
Дело близилось к вечеру, когда пригласили последнего свидетеля. Мужчина из Мальборо еще не прибыл, поэтому решили не терять времени и заслушать миссис Орр – женщину, которая, по информации «Лондон кроникл», держала свечную лавку поблизости от Уильям-Уорренз-сквер, через дом от двора «Грушевого дерева», то есть совсем рядом с гостиницей.
Миссис Орр показала, что в субботу, до того как убили Марра, примерно в половине второго ночи, она стелила постель и услышала стук в дверь, словно кто-то пытался силой проникнуть в дом. Испугавшись, женщина спросила: «Кто там?» «Грабитель», – последовал ответ, и она по голосу узнала Уильямса. «А хоть бы и грабитель, – рассмеялась миссис Орр, – все равно тебя впущу и рада видеть». Уильямс вошел и сидел в доме, пока не услышал, как после двух часов ночи сторож выкрикивает время. Тогда он поднялся со стула и спросил, не хочет ли она выпить. Женщина согласилась, но поскольку Уильямс не двинулся с места, пошла сама в «Грушевое дерево». Но там ей, однако, не открыли. Когда она вернулась домой, Уильямс поинтересовался, сколько у нее комнат и что находится позади строения. Она ответила, что у нее три комнаты и дом примыкает к владениям Вермилло. Появился ночной сторож, которого Уильямс некоторое время отказывался впускать. Сторож сказал миссис Орр, что нашел у нее под окном стамеску. Услышав эти слова, Уильямс незаметно выскользнул, но вскоре вернулся. Сторож собрался уходить, но Уильямс его остановил и попросил принести выпивку из «Грушевого дерева». Заведение к тому времени уже открылось. Пока его не было, Уильямс поднял стамеску и воскликнул: «Разрази меня гром! Откуда ты ее взяла?» Миссис Орр не отдала стамеску и хранила инструмент до прошлого понедельника. Узнав, что Уильямса допрашивали, она отправилась к миссис Вермилло и показала стамеску. Миссис Вермилло взглянула на нее и сравнила с инструментами в сундучке Питерсона. Увидев, что на ней те же инициалы, она заявила, что стамеска взята из ее дома. Миссис Орр немедленно отнесла инструмент магистратам Шэдуэлла, чтобы стамеска послужила уликой и помогла найти убийц.
Она сказала, что знакома с Уильямсом одиннадцать недель. Он часто нянчился с ее ребенком и любил пошутить с дочерью. Как-то спросил, не испугается ли она, если он среди ночи окажется рядом с ее постелью. Дочь ответила: «Не испугаюсь, если это будете вы, мистер Уильямс». И мать, и дочь считали его милейшим молодым человеком приветливого обхождения и никогда бы не подумали, что он способен ограбить или совершить убийство.
Наконец доставили из тюрьмы «Колдбат-Филдс» Сильвестра Дрисколла. Магистраты заявили, что удовлетворены его рассказом, откуда взялись найденные у него спиртные напитки, но не выпустят из тюрьмы, пока он не даст удовлетворительного объяснения, почему на его штанах пятна крови. И оставили под стражей до следующего вторника.
На этом завершились следственные действия на второй день Рождества. И какие же к этому моменту были собраны свидетельства против подозреваемого?
Уильямс останавливался на постое в «Грушевом дереве» и в течение нескольких недель имел доступ к сундучку с инструментами Питерсона. Среди инструментов в сундучке был молот, который опознали как орудие убийства Марров. Свидетели показывали, что в ночь убийства Марров Уильямс вернулся домой после полуночи. А Рихтер сообщил, что он возвратился только в половине второго. Уильямс часто выпивал в «Королевском гербе» и не отрицал, что заходил туда вечером перед убийством Уильямсонов. Домой он тогда пришел в полночь, если не позже, и попросил одного из своих соседей по комнате погасить свечу. На следующее утро стирал вымазанные в грязи чулки, явно позаимствованные у Катперсона. Поговаривали, что перед убийством Уильямсонов он оказался в настолько затруднительном финансовом положении, что пришлось просить взаймы у миссис Вермилло шестипенсовик и заложить обувь. Но затем у него в кармане оказался фунт плюс еще сколько-то монет. Миссис Райс стирала его разорванные и испачканные кровью рубашки. А миссис Орр явилась в суд с удивительным рассказом, который каким-то образом связывал Уильямса с уже третьей по счету стамеской.
Рассмотрев свидетельства, трое судей Шэдуэлла отправили министру внутренних дел короткое послание:
Интересное послание. Оно подтверждает, что газетные отчеты о следствии не отходят от правды. Важное свидетельство, если учесть, что реальные показания не сохранились. И еще оно демонстрирует, что к концу второго дня Рождества дело было далеко от завершения. Обсудив между собой улики, магистраты, должно быть, пришли в уныние: доказательства оказались слабыми, факты противоречивыми. Они допросили Уильямса, наблюдали, как этот парень вел себя на скамье подсудимых. Нам неизвестно, чем он их покорил, но к моменту завершения последнего дознания по его делу судьи сомневались в том, что он – убийца. Но предстоял новый день и новое дознание. Магистраты твердо рассчитывали на прибытие человека из Мальборо.
В тот вечер они разработали новую тактику. А наутро собрались в помещении суда в десять часов, предварительно поручив клерку Мэллету позаботиться, чтобы молот и стамеска были под рукой. Джона Уильямса и Рихтера привели из их камер – первого, вероятно, в последний раз перед тем, как он должен был предстать перед присяжными. Всех занятых в расследовании предупредили, чтобы они присутствовали на слушаниях. Из «Грушевого дерева» вызвали миссис Вермилло, на этот раз с двумя ее постояльцами – Хэррисоном и Катперсоном. Выяснили, какие у Уильямса были любимые питейные заведения, и попросили прийти их хозяев. Один из них, Роберт Лоуренс, владелец «Корабля и королевского дуба», мог рассказать о драке, во время которой, по словам Уильямса, он измазал рубашку кровью. Другой, хозяин «Черной лошади» на Нью-Грейвел-лейн, господин Ли, жил напротив Уильямсонов и видел, как Тернер спускался из окна. Он также был среди тех, кто взломал дверь «Королевского герба» и видел трупы. Именно в «Черной лошади» Анвин проводил второе дознание. И наконец, пригласили парочку, которую считали приятелями Уильямса: на этот раз Иеремию Фицпатрика вызвали с новым свидетелем, разносчиком угля Джоном Кобетом.
Не вызывает сомнений, что на этой стадии общественного дознания магистраты сосредоточили все внимание на Джоне Уильямсе. Они, видимо, посчитали, что выгоднее сконцентрироваться на главном подозреваемом, чем осложнять дело, вводя новых, против которых набралось еще меньше улик. Некоторые, как, например, Сильвестр Дрисколл, находились за решеткой. Так что можно было рискнуть и повременить с ними – никуда не денутся. Кроме того, магистраты все еще ждали прибытия человека из Мальборо. И пока его не доставили в Лондон, посчитали разумным подождать с допросами возможных сообщников. Если бы утреннее заседание пошло как они рассчитывали, оставалась надежда, что Уильямс им подыграет и сдаст своих подельников. В случае группового убийства поймать одного из банды определенно значило, что попались все. Теперь самым важным было разобраться с Уильямсом.
Два человека должны были особенно благодарить судьбу, что магистраты занялись не ими. Один – работник Пафа плотник Корнелиус Харт, производивший переделку витрины лавки Марра. Он отрицал всякое знакомство с Уильямсом, но, как выяснилось, тайком посылал жену в «Грушевое дерево» выяснить, не арестовали ли того. Другой, о котором много судачили, был высоким крепким мужчиной. О нем говорили, что он хромой. Газеты о нем пока не сообщали, но в Вапинге его знали под именем Долговязый Билли. А через месяц с небольшим в палате общин премьер-министр и министр внутренних дел назовут его Уильямом Эблассом.
Глава седьмая
Вердикт Шэдуэлла
На следующее утро трое магистратов заранее заняли места на помосте под королевским гербом. Суд уже собрался. Места наподобие отгороженных церковных скамей, оставленные для важных гостей, были забиты до отказа. В помещении скопилось столько людей, что толпа беспокойно колыхалась, когда очередной любопытный пытался протиснуться в дверь. Все понимали, что ключевым моментом дознания будет допрос Уильямса – хотя бы потому, сколько было вызвано свидетелей. На всеобщее обозрение были выставлены испачканный кровью молот и три стамески (или один из этих инструментов был все-таки лапчатым ломом?).
Собравшиеся на улице притопывали ногами по убеленной первым снежком брусчатой мостовой. Каждому в этой толпе не терпелось увидеть, как экипаж привезет Уильямса из тюрьмы. И в помещении те, кто стоял ближе к двери, прислушивались, не раздастся ли звук колес. Магистраты тихо перешептывались. Уже прошло время, когда заключенного должны были доставить в суд.
Но когда снаружи послышался приглушенный взволнованный гул, возвестивший о прибытии подозреваемого, а затем открылась дверь, никто не увидел Уильямса в цепях и кандалах, а увидели только одинокую фигуру полицейского. Он подошел к магистратам и сообщил новость. Заключенный мертв – сам наложил на себя руки. Когда стихли возгласы удивления и разочарования, магистраты потребовали от полицейских деталей. Все открылось, когда в камеру Уильямса пришел надзиратель, чтобы приготовить его к отправке на дознание. Заключенный висел на идущей поперек потолка металлической перекладине, служившей вешалкой для одежды. Уильямс не только не подавал признаков жизни, но успел остыть. На нем не было ни куртки, ни ботинок. Ничто не предвещало такой развязки. Когда накануне вечером надзиратель запирал камеру, заключенный казался довольно бодрым и говорил, что надеется вскоре выйти на свободу.
Магистраты тихонько посовещались под гул голосов недоумевающей публики и быстро пришли к решению. Допросы будут продолжаться. Теперь не надо делать вид, что это непредвзятое расследование. Уильямс сам определил себе меру наказания. Теперь на повестке дня сбор показаний, которые формально бы подтвердили его вину. Как писала на следующий день «Таймс»: «Магистраты продолжали изучать улики, на основании которых они могли бы вынести окончательный приговор».
Первой вызвали хозяйку «Грушевого дерева» миссис Вермилло, которую считали основным свидетелем. Во вторник, когда ей показали молот, она настолько испугалась, что не сумела толком сказать, тот ли это инструмент, который находился в сундучке Питерсона. Затем в день Рождества она твердо заявила, что узнает его. Но тогда ее допрашивали частным образом, когда она находилась с мужем в Ньюгейтской тюрьме. Требовалось, чтобы она повторила опознание молота на людях. Но теперь, в отсутствие мужа, миссис Вермилло снова стала говорить неопределенно. «Лондон кроникл» отмечала:
Что знала миссис Вермилло? Что скрывала и о чем не хотела говорить? Она была скорее всего женщиной неумной и явно находилась под влиянием мужа. Он внушил ей, что нельзя говорить ничего, что угрожало бы их шансу на вознаграждение. И еще: она хотела угодить господам судьям, сказав то, что от нее ждали. Вот только бы знать, что от нее ждали. К тому же она стремилась защитить репутацию своего дома, пусть даже в глазах тех, кто считал, что защищать особо нечего. Ей ясно было одно: Джон Уильямс умер. Что бы она ни говорила или ни скрывала, ему больше ничто не поможет. Напуганная, не понимающая, что происходит, на грани истерики, она была сбита с толку чередой вопросов, колебалась, мямлила и от этого еще больше запутывалась. Магистраты снова надавили на нее – хотели узнать, когда она впервые заподозрила Уильямса. И услышали совершенно иную историю. Оказывается, дело было не в испачканных кровью чулках, обнаруженных Хэррисоном.
Она впервые заподозрила, что именно Уильямс совершил убийство семейства Марра, когда нашли молот, помеченный инициалами Дж.П. Затем свидетельница вспомнила обстоятельства, при которых нашли стамеску у окна миссис Орр, что, в свою очередь, укрепило ее подозрения.
[186] Видимо, ошибка репортера, перепутавшего два преступления. В следующем цитируемом абзаце из «Морнинг кроникл» текст не оставляет сомнений, что речь идет о вечере, когда убили Марров, что представляется более вероятным. – Примеч. авт.