Когда ей задали вопрос о знакомых и товарищах Уильямса, миссис Вермилло ответила, что таких не было, кроме заглядывавших к ним время от времени моряков, с которыми он плавал на одном судне. Он был любителем выпить, не вылезал из пивных, вел себя со всеми панибратски, но она не слышала, чтобы у него были товарищи. Вернувшись из плавания в Ост-Индию на «Роксбургском замке», он отдал ее мужу на хранение 30 фунтов, которые на момент убийств не были полностью израсходованы.
Ей предъявили чулки и ботинки, которые, как предполагалось, были на Уильямсе в ночь убийства Уильямсонов. Чулки, видимо, постирали, но пятна крови не совсем исчезли. Ботинки тоже вымыли.
Уильямс имел обыкновение носить очень большие баки, но в субботу вечером миссис Вермилло впервые увидела, что он их сбрил. С этого момента она стала пристально за ним наблюдать, и ей показалось, что он боится смотреть в ее сторону. Обстоятельства двух убийств часто обсуждались в его присутствии, и она заметила, что разговорчивый прежде жилец теперь выскальзывал в коридор и оттуда прислушивался к тому, о чем говорилось в комнате. Как-то ему сказали, что убийство Уильямсонов – отвратительнейшее событие. «Да, отвратительное», – ответил жилец и прекратил разговор.
Свидетельница более или менее пришла в себя, и магистраты сделали еще одну попытку предъявить ей молот для опознания.
Ей показали молот, долото и две стамески, чтобы она, если сумеет, их опознала. Но свидетельница при виде рокового инструмента в страхе отпрянула. И сумела только сказать, что видела в доме мужа молот, похожий на этот.
Магистраты попробовали изменить тактику:
Казалось, теперь любая фраза могла бы очернить покойника, но от миссис Вермилло магистраты почти ничего не добились. Хотя три момента в ее ответах, возможно, представляли для следствия интерес.
После того как Уильямса арестовали, в их дом заходил некий плотник по имени Троттер, справлялся о нем и сказал, что его скоро освободят. В тот вечер, когда произошло убийство, Уильямс сказал ей, что на следующий день Уильямсоны должны платить пивовару. Она слышала также, что настоящее имя Уильямса Джон Мерфи.
Миссис Вермилло покинула свидетельское место, где ее сменил Роберт Лоуренс, владелец одного из самых любимых питейных заведений Уильямса «Корабль и королевский дуб». Он сообщил, что подозреваемый, сидя у стойки, обычно вел себя очень развязно, но сам он обращал на него мало внимания. Зато его дочь хорошо знала Уильямса. Вызвали девушку, очень привлекательную особу, по словам впечатлительного журналиста из «Морнинг пост».
Она познакомилась с Уильямсом до убийства Марра, и он ей приглянулся. После убийства он часто говорил: «Мисс Лоуренс, не знаю, что происходит, но мне как-то не по себе». А однажды пришел взволнованный и заявил: «Что-то со мной не так. Я чувствую себя несчастным и никак не могу успокоиться». «Уильямс, вам лучше знать, что вы натворили», – ответила девушка. «Вчера вечером плотно поужинал дичью и изрядно выпил», – усмехнулся он. «Хорошая еда – не причина для уныния», – возразила мисс Лоуренс. На этом они расстались.
Мисс Лоуренс стояла за стойкой бара, когда между Уильямсом и ирландскими разносчиками угля вспыхнула ссора. Впоследствии он объяснял этой потасовкой кровь на одной из разорванных рубашек, которые стирала миссис Райс. По этому поводу «Таймс» сообщала:
Когда Уильямс объяснял, что кровь попала на разорванную рубашку в результате стычки в пабе, он явно говорил о той, которую, как показала миссис Райс, она стирала еще до убийства Марров. Что же до другой – Уильямс вообще не давал никаких объяснений, видимо, потому, что, как свидетельствовала прачка, крови на ней было гораздо меньше, чем на первой. Слова мисс Лоуренс, призванные уличить Уильямса во лжи, должны были опровергнуть объяснение, которого он, по сути, не давал. В конце речи девушки все, включая магистратов, окончательно запутались, о какой рубашке идет речь.
Так, несмотря на туманность и противоречивость многих показаний, накапливалось предубеждение против Уильямса. Затем перед судом выступил еще один ключевой свидетель – Джон Хэррисон, парусных дел мастер, который жил с Уильямсом в одной комнате.
Он заявил, что ему не случалось видеть, чтобы Уильямс водил с кем-нибудь компанию, кроме плотника (Харта). И как он слышал, это тот самый человек, который работал в лавке Марра. В ночь, когда были убиты Марр и его семья, Уильямс вернулся домой примерно в половине первого. Когда наутро свидетель узнал о том, что совершилось преступление, он сообщил об этом хозяйке гостиницы миссис Вермилло. Затем поднялся наверх и рассказал Уильямсу. Тот угрюмо бросил: «Знаю». Он еще лежал в кровати и тем утром никуда не выходил. Свидетель предположил, что он услышал его разговор с миссис Вермилло. В тот день Уильямс ушел один. Свидетель прочитал газетную статью об убийстве Марра. А когда нашел за сундучком вымазанные в грязи чулки, у него зародилось нечто вроде подозрения. Он отнес чулки вниз и показал хозяйке и еще нескольким людям. Учитывая обстоятельства и наблюдая за поведением Уильямса, Хэррисон убедился, что тот замешан в преступлении. Уильямс сказал свидетелю, что хорошо знал Марра. Как-то раз, когда они шли с Уильямсом из Сити, тот заметил в разговоре, что у Марра порядочно денег.
Когда свидетель заметил грязные чулки, Уильямс отнес их на задний двор и наскоро выстирал в холодной воде. Но потом Хэррисон видел их абсолютно чистыми. Поскольку они спали в одной комнате, он мог наблюдать за поведением своего соседа после убийств. И поскольку у него зародились сильные подозрения, что тот в них замешан, он искал случая осмотреть его одежду – нет ли на ней крови. Но это ему никак не удавалось. Каждый раз, когда он приближался к кровати Уильямса, оказывалось, что тот не спит. Уильямс не мог успокоиться, был взволнован и постоянно ворочался в постели. Разговаривал во сне. Как-то ночью после убийства свидетель слышал, как он сказал: «В моем кармане пять шиллингов – мой карман полон денег». Свидетель несколько раз окликнул его: «Что с тобой? Что ты хочешь сказать?» Но не получал ответа. Засыпал Уильямс не глубоким, а беспокойным сном. Утром после убийства Уильямсонов свидетель увидел под кроватью соседа вымазанные в грязи башмаки. Он всегда был предубежден против подозреваемого и не упустил случая свидетельствовать против него.
Другой сосед Уильямса по комнате, Джон Катперсон, рассказал похожую историю. В четверг, перед тем как убили Уильямсонов, у Уильямса денег не было, а на следующее утро они появились. Ночью он не находил покоя, бормотал во сне: «В моем кармане пять шиллингов, мой карман полон шиллингов». Как и мисс Лоуренс, Катперсон рассказывал о его странных разговорах:
Следующим вызвали мистера Ли, хозяина паба «Черная лошадь», что напротив «Королевского герба». Этот свидетель вспомнил, что в тот вечер, когда произошло убийство Уильямсонов, он стоял в дверях своего дома и ждал, когда вернутся из Королевского театра жена и племянница – беспокоился за их безопасность, и все его мысли были о недавнем убийстве Марров. И вдруг услышал слабый возглас: «Сюда, сюда!» Голос, казалось, шел из дома Уильямсонов. Позже свидетель сообразил, что это был голос раненого старика, который просил о помощи. Через семь минут появился спускающийся из окна на связанных простынях Тернер. Свидетель был в числе тех, кто взломал дверь и обнаружил трупы. Он заявил, что теперь не сомневается, что преступление совершил не один человек. Когда его попросили назвать дружков Уильямса, он вспомнил только Джона Кобета, который во время обоих убийств спал в «Черной лошади».
Как и у других свидетелей, у Ли была возможность изучить привычки Уильямса. Тот имел обыкновение приходить в распивочную и усаживаться у стойки. Как-то свидетель заметил, что он, прижавшись к его жене, похлопал ее по карманам, словно хотел проверить, сколько у нее денег. А однажды дошел до того, что выдвинул ящик кассы и запустил в него руку. Мистер Ли сделал ему выговор и сказал, что никому, кроме родных, не позволит копаться в своей кассе. С тех пор он об этом случае не вспоминал, пока не узнал, что Уильямса арестовали.
Осталось вызвать троих свидетелей: проститутку и двоих мужчин, о которых думали, что они дружки Уильямса. Девушку звали Маргарет Райли. Она показала, что видела, как с Грейвел-лейн выбежали двое мужчин, у одного из которых, если она правильно разглядела, были большие баки, а другой хромал. Она считала, что одним из мужчин был тот, которого приводили во вторник в суд. Ее слова мало что добавили к ходу расследования. Зато следующий свидетель, о котором думали, что он приятель Уильямса, если верить его показаниям, обеспечил ему что-то вроде алиби на время убийства Уильямсонов.
Джон Фицпатрик подтвердил, что перед тем, как произошли убийства, он примерно в четверть двенадцатого оставил Уильямса в «Корабле и королевском дубе» в компании плотника Харта. Его заявление подкреплялось показаниями миссис Лоуренс.
Последним свидетельское место занял Джон Кобет, которого считали единственным близким другом Уильямса. Из того немногого, что осталось в газетных репортажах от его показаний, можно предположить, что, будучи подвергнут интенсивному перекрестному допросу, он пролил на тайну больше света, чем все другие свидетели, вместе взятые. «Таймс» в этой связи сообщала:
А вот что писала «Лондон кроникл»:
Но что бы там ни знал Троттер, это осталось тайной. Его, который уверял миссис Вермилло, что Уильямса вскоре освободят, в суд для дачи показаний так и не вызывали. Магистраты Шэдуэлла чувствовали, что они почти на пределе. Больше двух недель они допрашивали подозреваемых. И у них не было времени для того, чтобы рассортировать показания, обдумать улики, оценить надежность того или другого свидетеля. Работая в постоянном напряжении, под неусыпным вниманием общественности, Кэппер и Маркленд остались один на один с вереницей лиц и имен – как иностранных, так английских и ирландских: Хэррисон, Катперсон, Кобет, Вермилло, Троттер, Харт, Фицпатрик, Эбласс, Рихтер, Дрисколл. Квалифицированной помощи ждать было неоткуда. Все, что они имели, – версию обвинения против Уильямса, основанную на косвенных доказательствах, и неопровержимый факт его смерти, наступившей явно в результате самоубийства. Казалось, что еще? Все сомнения, которые мучили магистратов накануне смерти подозреваемого (писали же они министру внутренних дел, что не уверены, будто именно этот человек совершил преступление), окончательно развеялись. И новое доказательство, которого уже не мог ни опровергнуть, ни оспорить Уильямс, заставило их признать его вину установленным фактом.
Оставалось единственное сомнение: не являлся ли человек, которого ждали из Мальборо, сообщником Уильямса?
Позже в этот же день Кэппер нанес свой третий визит в тюрьму. Только на сей раз не в Ньюгейтскую, а в сопровождении Маркленда явился в тюрьму Колдбат-Филдс, где было выставлено тело Джона Уильямса. Чтобы провести еще одно дознание, срочно вызвали коронера Джона Райта Анвина.
Затем к присяжным обратился коронер Анвин:
Весь следующий день, 28 декабря, магистраты Шэдуэлла ждали прибытия человека из Мальборо. Но тем не менее не сидели без дела. «Лондон кроникл» сообщала:
Однако впоследствии кое-кто подверг алиби Эбласса сомнению. Магистраты Шэдуэлла тем временем продолжали поиски предполагаемого соучастника Уильямса в другом направлении. И когда в субботу в девять из Мальборо прибыл человек, проехав в холод четырнадцать часов, суд с нетерпением возобновил заседание. Прибывший назвался Томасом Кэхиллом.
Обстоятельства его ареста были привычно знакомыми: его взяли, когда на нем была закапанная свежей кровью, разорванная у воротника и на груди рубашка. Он удивительно напоминал внешностью того, кто, по описанию в объявлениях, бежал от дома Уильямсонов. Такой же крепкий, ростом примерно пяти футов десяти дюймов, с рыжеватыми волосами и рыжими бакенбардами и очень похожий на повесившегося негодяя Уильямса, отмечала «Таймс», словно этот факт его в чем-то уличал. К тому же новый подозреваемый говорил с заметным ирландским акцентом, и вскоре стало очевидно, что он законченный врун.
Магистраты из Мальборо уже успели выяснить, почему на подозреваемом была разорвана рубашка: он ввязался в драку в редингском пабе. Однако где он был ночами, когда произошли убийства? – спросил у него Маркленд. Кэхилл ответил, что снимал жилье у человека по имени Уильямсон в доме номер 121 по Рэтклифф-хайуэй. По названному адресу отправили рассыльного и установили, что человек с такой фамилией там не проживает. Маркленд нисколько не удивился. У него уже, как он заметил, имеются сомнения по поводу «чистоты помыслов подозреваемого». На что задержанный охотно и весьма хладнокровно ответил такое, отчего рассеялись последние сомнения магистрата. Да, он все солгал и в Лондоне никогда не жил.