В этом репортаже обнаруживается несколько странных мест. Стамеску не находили в подвале. Все магистраты, писавшие министру внутренних дел, упоминали, что ее обнаружили на прилавке. Но даже если бы ее нашли в подвале, это бы не реабилитировало плотника. Стамеску уверенно опознали Паф и тот человек, у которого он ее позаимствовал. Она, безусловно, была обнаружена в доме Марра после убийств. А конкретное место в этом случае несущественно. Таким образом, то ли Марру удалось найти стамеску в своей лавке после того, как он отправил Маргарет Джуэлл за устрицами, хотя его прежние прилежные поиски не дали результатов, то ли ее принес кто-то из убийц в качестве потенциального оружия или средства проникновения в дом. Очевидно, насколько важно было установить, что произошло со стамеской с момента ее потери и кто ею завладел. И само собой разумелось, что в первую очередь в связи с этим следовало допросить Маргарет Джуэлл, наверняка знавшую о пропаже стамески и о том, что Паф просил ее хозяина вернуть инструмент. Не исключено, что сама девушка помогала искать стамеску. Дом был небольшим, и если инструмент специально надежно не спрятали, он должен был бы где-нибудь обнаружиться. Джуэлл подтвердила бы, насколько тщательно проводились поиски; ее хозяин был убежден: стамески в доме нет. Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что когда девушка уходила за устрицами, стамеска на прилавке не лежала. Даже если бы Маргарет ее не заметила, Марр еще до того, как она покинула дом, крикнул бы жене, что инструмент нашелся. Магистраты, по-видимому, уделили бы этому предмету большее внимание, будь на стамеске кровь и прилипшие волосы. Но если стамески не было в лавке до ухода служанки и если Марр не нашел ее во время отсутствия Джуэлл, то почти наверняка ее принес один из убийц. В таком случае она стала бы существенной, пусть даже не такой эффектной, как запятнанный кровью молот, уликой.
Но очевидно, стамеска в качестве улики не произвела на судей должного впечатления. Их гораздо больше покорили лестные свидетельства в пользу плотника. В отсутствии научных методов сыска характеристика личности ценилась особенно высоко. А о плотнике отзывались с похвалой как о трудолюбивом человеке хорошего поведения. Ему удалось также предъявить алиби, и магистраты, не потрудившись проверить факты, отпустили его.
Еще одна странность, которая особенно ставит в тупик: «Таймс» старательно избегает упоминать имя плотника. Позже станет известно, что на Пафа работали не один, а два человека: Корнелиус Харт и столяр, которого в показаниях называли то Тоулер, то Троттер. Был еще и третий человек – Иеремия Фицпатрик, также столяр и приятель Харта. Не исключено, что и его тоже нанимал Паф. Скорее всего по поводу стамески допрашивали Харта, поскольку именно он имел отношение к последним переделкам в лавке Марра. Но прямых свидетельств этому нет. Опознание стамески было открытием первостепенной важности, однако к нему отнеслись как к мелкому событию в неблагодарной рутине судейского разбирательства.
В тот же день, в среду, желая себя обелить, перед магистратами предстала девушка по имени Уилки. Она в течение полугода прислуживала миссис Марр и лишь шесть месяцев назад ушла от нее. Когда сразу после убийств судьи допрашивали Маргарет Джуэлл, та дала показание, что миссис Марр уволила Уилки, заподозрив в нечестности. Возникла ссора, и обвиняемая девушка грозила убить хозяйку. Миссис Марр мягко упрекнула служанку за несдержанность в выражениях и попросила не волновать ее на таком позднем сроке беременности. Угрозы и неприязнь вряд ли были настолько серьезны, поскольку позднее Уилки навещала Марров, «одетая в белое платье, черный бархатный короткий жакет, капор с маленьким перышком и башмаки с греческими завязками». Скорее всего эти визиты были вызваны желанием покрасоваться в своем пышном наряде и показать независимость, а не справиться о здоровье бывших хозяев, но, судя по всему, встречи были дружескими. Миссис Марр, по словам Маргарет Джуэлл, часто уговаривала Уилки сдерживать вспыльчивый и горячий нрав, но при этом уверяла в своей дружбе и готовности помочь, если та бросит ремесло проститутки и вернется к честной службе. Неудивительно, что Уилки не захотела променять «белое платье, башмаки с греческими завязками» и свободу на монотонную работу служанки и тесную кухню в подвале дома 29 по Рэтклифф-хайуэй. Но теперь пришла, чтобы доказать свою невиновность и, чем сумеет, помочь магистратам. Ее немедленно оправдали. Ни у кого не возникло мысли, что обыкновенная служанка, как бы ни разочаровали ее прежние работодатели, может иметь средства и возможности или обладать такой физической привлекательностью, чтобы побудить своих покровителей совершить настолько безжалостную, варварскую месть. Еще смехотворнее было предполагать, будто она сама пустила в ход нож и молот. Судьи сняли с нее обвинения, но прежде чем отпустить, допросили и получили подтверждение, что между Марром и родственниками жены царили любовь и согласие, а в семье самого Марра – счастье и благодать. Возможно, так оно и было, но теперь все, что касалось молодоженов, освящалось состраданием к их ужасной смерти, и они уже стали превращаться в образец добродетели, пример невинности и доброты в противовес подлой низости их убийц. Нам ничего не известно о Маррах, кроме поверхностных характеристик, – они были уважаемыми, трудолюбивыми и честолюбивыми людьми. Вспомним: давая показания, Маррей заметил, что когда он услышал в полночь крики, то решил, что кого-то наказывают. Возникает вопрос: насколько необычными были подобные крики в доме 29 по Рэтклифф-хайуэй? Может, Марр, поднявшись только благодаря собственным стараниям от положения слуги и получив власть над другими, обладал не только тщеславным, но жестоким характером?
Продолжали циркулировать слухи, мнения, обрывки информации. Одна обнадеживающая статья вызвала особенное волнение. «Таймс» писала, что полицейские разосланы по всем направлениям. Оказывается, примерно в половине второго в ночь на воскресенье, когда произошло убийство, один из работников господ Симов из Сан-Таверн-Филдс, получив жалованье в восемь шиллингов, вернулся домой в очень грязной рабочей блузе. Это заметила его домохозяйка и спросила, в чем дело и где он был. Выяснилось, что его облило маслом из лопнувшего бочонка и ему пришлось отмываться. Женщина заметила, что холодной водой масло не смыть, к тому же не чувствуется запаха. Вскоре мужчина отправился спать в комнату, которую делил с другим съемщиком, но рано утром исчез, и с тех пор его не видели. Решили, что он ушел по Портсмутской дороге. Его описывали так: среднего телосложения, тридцати лет от роду, с одним глазом, в сильно застиранной, полинявшей холщовой блузе и темных штанах. Эта волнующая новость побудила граждан к бурной деятельности, которая оказалась на удивление эффективной. В следующее воскресенье судьям Шэдуэлла пришло срочное послание от лорда Миддлтона, магистрата из Годалминга, который сообщал: разыскиваемый мужчина по имени Томас Найт схвачен и помещен в Гилфордскую тюрьму. Из Шэдуэлла в Годалминг немедленно отправили двух полицейских с заданием привезти этого человека обратно в Лондон.
Тем временем новость об исчезнувшем одноглазом в испачканной рабочей блузе распространилась по округе, и прежде чем Томаса Найта успели опознать и посадить за решетку, туда по подозрению попали несколько подвернувшихся под руку горемык. На Боу-стрит из прихода Сент-Джайлза поступила информация от какого-то повара, что одноглазый мужчина в рабочей блузе и темных штанах, соответствующий описанию Найта, находится там. Его арестовали и привели на Боу-стрит, где он сказал, что является плотником, занимается поденной работой и проживает на Шай-лейн. Но вразумительно объяснить, где находился в момент убийств, не сумел, и магистраты задержали его для выяснения обстоятельств. Когда арестованный в следующий раз предстал перед судьями, домовладелец подтвердил, что он в самом деле снимает жилье на Шай-лейн и в момент убийств находился в своей комнате в постели. Поэтому его отпустили, а «Таймс» едко заметила, что благодаря идиотской манере изъясняться он создал неудобства себе самому и тем, кто повыше его.
В субботу на Боу-стрит поступило еще одно сообщение: на Уиндмил-стрит видели человека в запачканной кровью рабочей блузе, который шел с какими-то солдатами. Наступил момент, когда полиция в замешательстве без разбора хватала всех, кто был в одежде с кровавыми пятнами и хотя бы отдаленно напоминал Томаса Найта. Полицейского послали привести в суд нового подозреваемого. Он нашел мужчину в компании с несколькими матросами. Они объяснили, что мужчина завербовался к ним и получил семь шиллингов в качестве премии за добровольное поступление на службу. Но они решили, что это мошенничество, поскольку этот человек из-за хромоты не подходил для службы. Его привели в суд, где он объяснил происхождение кровавых пятен – сказал, что нес овечью голову, и с нее накапала кровь. Его оправдали и отпустили, но в это же время поступили сведения еще об одном важном открытии. Некто Харрис с товарищем, судя по всему квакеры, шли воскресным утром на собрание на Пенн-стрит и – как теперь вспомнили и сказали судьям Шэдуэлла – увидели у приходской сторожки посреди Рэтклифф-хайуэй матросскую фуфайку и носовой платок, и то и другое было сильно перепачкано в крови. По этому поводу магистраты повесили еще одно объявление:
Предлагаемые вознаграждения были и в самом деле щедрыми. К этому дню они превысили 600 фунтов – солидное состояние в то время, когда жалованье мастерового за неделю составляло всего фунт. 14 декабря правительство увеличило обещанную награду со ста до пятисот фунтов – неслыханная сумма. К этому добавлялись пятьдесят фунтов от прихода Святого Георгия, двадцать – от речной полиции Темзы и пятьдесят гиней лично от достопочтенного Томаса Боуэса, что и было обнародовано 14 декабря.
Семью Марров похоронили на следующий день, в воскресенье, почти ровно через неделю после их смерти. В церковном дворе прихода Святого Георгия на Востоке вырыли одну на всех могилу. Погода всю неделю стояла холодная, и лопаты могильщиков звенели о землю, как о металл. Но день погребения выдался мягче, и дыхание столпившихся с раннего утра на Рэтклифф-хайуэй людей поднималось в воздухе, словно легкая дымка. Слышались постукивание замерзших ног о мостовую, приглушенный говор, хныканье нетерпеливых детей. Ровно в половине второго тела подняли по ступеням под своды неподражаемой башни архитектора Николаса Хоксмура с ее великолепным венцом из колонн и пронесли в церковь Святого Георгия на Востоке, прихожанами которой были Марры и где только месяц назад они гордо стояли перед купелью, когда крестили их сына. Плачущих женщин под плотными черными вуалями – мать и сестер миссис Марр – приветствовали сочувственными возгласами. Люди помнили, что в прошлое воскресенье они приехали в Лондон, чтобы провести день с родными, и ничего не знали о случившемся, пока не подошли к дому.
Картину описывает репортер того времени Джон Фэрберн:
И вот небольшое, но трогательное заключение: после того как коронер вынес вердикт, родственники юного слуги забрали его тело и похоронили в другом месте. Марров погребли в южном конце кладбища и над могилой поставили высокий надгробный камень:
Таким образом, в течение недели после убийства Марров не случилось ничего, кроме их похорон. Вапинг нисколько не изменился. Убийцы по-прежнему разгуливали на свободе. Огромные корабли все так же ставили паруса и выходили в плавание из замечательного нового лондонского дока. Наступал прилив, горизонты раздвигались до бесконечности, и все помыслы безразличных к местным слухам моряков были в бескрайнем мире. И у склонных к поэзии лондонских магистратов на той неделе появилась возможность выйти за пределы знакомых берегов. Утомленные допросами португальцев и ирландцев, окруженные идиотами и пьяницами и, не исключено, корпевшие над эпитафией на могилу Марров (ах, как хочется пофантазировать и предположить, что эти вирши вышли из-под пера Пая), они имели возможность посетить лекции, которые на Флит-стрит прочитал истинный поэт. В последующую за убийствами неделю Кольридж, изнывающий от всепобеждающей власти опиума, прочитал несколько лекций о пьесах Шекспира. Все это время газета «Лондон кроникл» сообщала об этих выступлениях, подверстав текст в колонку, которая так не вязалась со всем, что было напечатано рядом. Один заголовок кричал: «Убийство семьи Марров», а другой сообщал: «Лекции мистера Кольриджа». Читатель, потрясенный сообщением о выбитых мозгах и пролитой крови, мог обратиться к более спокойной и вечной теме. «Шекспировские чтения, – писала газета, – быстро приобретают у публики популярность, а поэт-лектор обладает необходимым даром, чтобы вызвать восхищение у тех, кого, как мы понимаем, особенно хочет порадовать – прекрасный пол».
В понедельник волнения возобновились – в суд Шэдуэлла в почтовом дилижансе привезли Томаса Найта. Ему повторили, в чем его подозревают. В субботу две недели назад он вернулся домой заметно удрученный. Снял блузу, а затем принялся ее отмывать и сушить у огня. Пятна на блузе очень напоминали кровь. На следующее утро Найт рано покинул комнату, которую снимал, не сказав хозяйке, куда направляется.
Задержанный отрицал все, кроме последнего, и изложил вполне связную историю, от которой ни разу не отступил. Заявил, что родился и вырос в Портсмуте, приехал в Лондон примерно шесть недель назад и все это время работал трепальщиком льна в компании господ Симов, где изготавливались канаты. Но в субботу две недели назад решил отправиться в Портсмут, где его жена жила со своим отцом. Она уже некоторое время болела, ее надо было привезти в город. В субботу вечером Томас пошел в паб «Королевский герб», который содержит мистер Эдвардс, где собирался получить жалованье за неделю, составлявшее двенадцать шиллингов. Он оставался у Эдвардса до одиннадцати часов и выпивал со своим товарищем по работе. Затем пошел домой и вскоре лег в кровать. Найт отрицал, что стирал блузу и вообще снимал ее до того, как отправился спать. Задержанный совершенно не был удручен, наоборот, пребывал после выпивки в добром расположении духа и шутил с хозяйкой, которая журила его за то, что он, пользуясь отсутствием жены, пускается в поздние загулы. На следующее утро он поднялся примерно в половине восьмого, пошел к мастеру Симов мистеру Додсу, сказал, что уезжает в Портсмут за женой, и попросил присмотреть за его инструментами, пока будет в отъезде. Потом заглянул в «Королевский герб» в надежде, что ему вернут полтора шиллинга, которые ему был должен Эдвардс, и недолго оставался там с товарищами. С час прогуливался по Шэдуэллу, встретил отца и сына Квиннов и зашел с ними в винный погребок выпить джина. Провел с ними время до десяти утра воскресенья, затем отправился в Портсмут. Из всего пути ехал только двенадцать миль и в Портсмут добрался лишь к вечеру в понедельник. Оставался с женой и ребенком в Госпорте до четверга, затем вся семья отправилась в Лондон. Вечером в четверг они прибыли в Питс-Филд, где переночевали. А на следующий день в Годалминге к нему подошли двое полицейских и предъявили обвинения, каковые он отверг и поклялся Господом, что невинен, как новорожденный младенец. Причина же, по которой не сообщил хозяйке дома, что уезжает в Портсмут, была проста: задолжал ей три шиллинга. Имея всего двенадцать шиллингов, Найт опасался, что хозяйка, если узнает, что он уезжает, станет настаивать, чтобы вернул долг.
Магистраты подвергли Найта строгому перекрестному допросу, но тот не отступал от первоначальной версии, и вскоре они убедились, что он не имеет отношения к убийству. Но тем не менее решили пока не отпускать. Очевидно, считали, что раз уж привезли его из Годалминга за общественный счет, то будет излишне великодушным позволить немедленно уйти, причинив так мало неудобств.
Магистраты других судов информировали министра внутренних дел так и тогда, как и когда считали нужным. Организованной системы обмена информацией не существовало, и нет свидетельств, чтобы Джон Беккетт или кто-либо другой в министерстве сортировали доклады, пытались руководить расследованием или координировали действия различных служб. В понедельник, когда судьи в Шэдуэлле допрашивали Томаса Найта, их коллеги на Куинс-сквер (ныне Куин-Эннс-гейт) подкинули Беккетту еще одну многообещающую ниточку. «При этом направляю для информации господина Райдера полученные под присягой от гвардейца сведения о двух неизвестных, вызывающих сильное подозрение персонах. Копии разосланы главным магистратам в Саутгемптоне, Ньюпорте, на Уайте и в Плимуте. Им предлагается ознакомиться с описанием внешности подозрительных личностей и принять меры к их задержанию и аресту».
Далее следовало приложение:
К этому показанию была приложена копия загадочного документа.
Знаки пунктуации не проставлены, текст написан почти безграмотным человеком. Первое слово не удается разобрать.
«…на остров Уайт
В понедельник други закруглил здеся делишки и намылился к дому да тут слушок, кумекаю надо по-быстрому рвать из Англии когти Дельце мы провернули еще то Давай вали куда ходим всегда Ваш друган Патрик Махони[180]»
Личности ни одного из этих людей установить не удалось, и больше мы о них ничего не слышали. Но если бы они участвовали в убийстве семейства Марров, то вряд ли болтались бы в Лондоне целую неделю, прежде чем принять решение скрыться на острове Уайт. Последующие события подтвердили, что если они в самом деле покинули Лондон 15 декабря, то вряд ли были замешаны в преступлении на Рэтклифф-хайуэй. Но в то время показания капрала, его неожиданное столкновение с неизвестными и странная бумага, так удачно упавшая к его ногам, указывали на то, что провидение наконец склонилось на сторону правосудия. Теперь магистраты с известной долей надежды ждали сообщений от своих коллег из Саутгемптона, Плимута и Ньюпорта. Но так ничего и не получили.
Судьям из Уайтчепела повезло не больше. К ним привели двух португальских моряков по имени Ле Сильво и Бернард Гово. Допрос шел не без трудностей с обеих сторон и длился два часа. Тем вечером, когда убили Марров, их видели в половине двенадцатого в пабе «Артишок»[181], а затем около часа на соседней улице. Ле Сильво заявил, что явился домой в час, колотил в дверь, но жена открыла ему в тот момент, когда ночной сторож выкрикивал половину второго. Хозяин дома подтвердил его слова. Миссис Ле Сильво утверждала, что в одиннадцать часов муж был дома, но ее показания не приняли. Женщина, жившая с Гово, пыталась доказать его алиби, но ее рассказ сочли в высшей степени сомнительным. Разочарованные магистраты, не зная, как поступить, решили устроить португальцам еще одно слушание.
Тем временем Джон Хэрриот не сидел сложа руки. Его сотрудники обыскивали корабли, пытаясь выяснить, не появлялись ли в последнее время на борту какие-нибудь подозрительные личности. Они задавали вопросы во всех лавках металлического утиля на берегу, в ремонтных доках и других местах – не отыщется ли след молота. Однако все напрасно.
Охота продолжалась. В среду 18 декабря в Шэдуэлле обвинили некоего Томаса Тайлера в том, будто его высказывания в пивной в Дептфорде вызывают подозрения, словно он знает нечто важное. Задержанный, будучи пьяным, поклялся, что может доказать: брат Марра нанял шесть или семь человек, чтобы те совершили жестокое убийство. Он утверждал, что знает одного из них. Вроде бы тот человек говорил, что у него не лежала душа резать горло ребенку, теперь его мучает раскаяние. Он просто присутствовал во время преступления и готов предстать перед магистратами и рассказать все о том событии. Наконец как будто появился свидетель, который обещал дать обнадеживающее показание. Но и на этот раз все сорвалось. Арестованный заявил, что не отвечает за приписываемые ему слова, говорил их в бреду, а поскольку был ранен в голову на службе Его Величества, теперь иногда настолько заходится, особенно если выпьет, что не отвечает за свои слова. Об убийстве он ничего не знает. А если и говорил, что ему приписывают, значит, повторял чью-то пустую болтовню в какой-нибудь таверне. Хозяйка дома, где он проживал, и еще несколько знакомых подтвердили: всю упомянутую субботу он оставался в своей комнате. И за свое подчас неадекватное поведение получил репутацию полоумного. После долгого допроса судьи убедились: задержанный вполне заслуживает своей славы, и отпустили его.
И он был не единственным человеком из чокнутых и пьяниц, кого приводили в суд. В Вапинге хватало бродяг, чудаков, психов и мелких жуликов, и все подвергались риску быть заподозренным в убийстве. Достаточно было слова раздражительного соседа, пристального взгляда жадного до наград полицейского, пятна крови на рубашке – и очередного подозреваемого вели в сторожку. Вот так не повезло граверу по имени Симмонс. Его схватили, поскольку кто-то заявил, что у него сильная тяга к спиртному и он часто приходит домой на рогах, склонен к озорству и во время своих чудачеств может совершить все, что угодно. Трезвый он очень прилежный, но когда выпьет, на него нельзя положиться. К счастью для Симмонса, в ту ночь, когда убили Марров, у него был период трезвого трудолюбия, и окружающие слышали, как он до утра работал над своей гравировкой. Хозяин дома и его жена подтвердили: он не сумел бы незаметно уйти. Судьи сочли это надежным алиби, но отказались сразу отпустить бывшего подозреваемого, решив как следует припугнуть недостойного человека и попытаться обратить в трезвенника.
Наконец в четверг 19 декабря, после всех неудач и разочарований было сделано открытие чрезвычайной важности, и касалось оно молота. Вызывает удивление то, что его не сделали раньше. Молот находился в участке речной полиции Хэрриота со дня убийств и в то время, когда уже висело первое объявление с его описанием. Совершенно ясно: его опознание имело чрезвычайное значение для успеха расследования. Так же как и объявления о наградах или поиски Хэрриота и опросы в лавках на складах у реки. Хотя на сломанный кончик сразу обратили внимание, очевидно, что молот исследовали недостаточно. Нам неизвестно, кто сделал это открытие. Вероятно, один из полицейских Хэрриота или сам старик. А может, заглянувший магистрат или капитан Ост-Индской компании, который пришел выразить уважение знаменитому Джону Хэрриоту. Или джентльмен из горожан, не столь чувствительный, как его собратья, и скрывавший интерес под маской брезгливого отвращения, посмотрел на орудие убийства сквозь монокль и заметил нечто такое, от чего в волнении охнул. На свет тут же появился носовой платок, и с бойка аккуратно стерли сгустки запекшейся крови и прилипшие волосы. Стали видны нечеткие, но вполне различимые выбитые точками инициалы – И.П.[182] Важность открытия была очевидна, и на следующий день Хэрриот вывесил новое объявление:
Магистраты приказали сделать новое описание молота и официально и твердо потребовали, чтобы всякий, кто владеет хотя бы малейшей информацией о нем, немедленно предоставил ее в суд.
Любой мог по первому требованию осмотреть молот в помещении суда.
В четверг 19 декабря, в тот самый день, когда были обнаружены буквы на молоте, расследованием серьезно заинтересовался магистрат с Боу-стрит Аарон Грэм. Возможно, его к этому подвигла просьба министра внутренних дел. Он был полной противоположностью импульсивного Хэрриота – спокойным, умным чиновником с логическим складом пытливого ума. Грэм беспристрастно оценивал факты и обладал необходимым для сыска упорством. Он был воспитан в традициях Генри Филдинга, который лет за пятьдесят до этого учредил принципиально новое полицейское агентство на Боу-стрит, впервые начал публиковать списки разыскиваемых преступников и нанял штат сыщиков. В момент убийства Марров Аарону Грэму было пятьдесят восемь лет. Ему оставался всего год здоровой жизни, прежде чем болезнь не заставит его уйти с Боу-стрит и не сведет в могилу в 1818 году. Он разделял интерес к театру более известных магистратов с Боу-стрит и в течение нескольких сезонов организовывал полицейские дежурства во время концертов в «Друри-Лейн». Его единственный сын служил морским офицером, и благодаря ему Аарон получил некоторые знания о жизни и обычаях моряков. Район Рэтклифф-хайуэй был ему знаком лучше, чем Кэпперу и его коллегам. Кроме того, сама должность магистрата Боу-стрит подразумевала неподкупность и рвение. Грэм приобрел прекрасную репутацию в 1806 году, когда расследовал нашумевшее преступление – некий Ричард Патч был приговорен к смертной казни за то, что застрелил своего компаньона мистера Блайта. В то время дело Патча вызвало исключительный интерес и привлекло к себе внимание как пример логического, дедуктивного метода расследования Грэма, его последовательности в проверке фактов и редкой в те дни способности проявить себя активным сыщиком, а не пассивным получателем информации, которая может вовсе и не иметь отношения к преступлению. Кроме того, дело Патча имело немногие, но интересные моменты сходства с уникальными во всех других отношениях убийствами на Рэтклифф-хайуэй.
[180] «Морнинг пост» любезно перевела этот текст для читателей: «Дорогие друзья, пошли слухи, а мы с вами совершили большое дело. Думаю, необходимо уехать из Англии как можно быстрее. Встретимся, где всегда. Остаюсь вашим преданным другом. Патрик Махони». – Примеч. авт.
[181] Паб с этим названием до сих пор находится на Артишок-Хилл. – Примеч. авт.
[182] Некоторые газеты сообщали, что на бойке молота были выбиты инициалы Дж. П., другие – И.П. – Примеч. авт.