— Ну, есть две возможности. Можно рассовать повсюду шпионов и ждать следующего эпизода, чтобы схватить виновницу.
— Вы не представляете, как трудно патрулировать колледж. И не хочется ждать следующего эпизода. Представьте, что мы ее не поймаем и случится что-то ужасное.
— Согласен. Вторая, более предпочтительная, возможность — запугать нашу психопатку, и пусть сидит тихо, пока мы раскапываем ее мотивы. Я уверен, это не просто слепая злоба, в этом безумии есть метод.
— Кажется, мотив до боли очевиден.
— Вы напоминаете мне одного очаровательного старого тьютора, ныне уже покойного, который изучал взаимоотношения папства с англиканской церковью в какой-то конкретный период, уже не помню точно, в какой. В одно время курс, очень близкий к его теме, ввели для экзамена по истории. Естественно, студентов, выбравших этот предмет, стали отправлять к старичку заниматься, и все шло отлично. Но оказалось, что ни один студент из его собственного колледжа не выбрал этот курс — тьютор отличался столь необычайной щепетильностью, что изо всех сил отговаривал их от этого, чтобы, не дай бог, невольно не повлиять на них своим энтузиазмом.
— Какой милый старый джентльмен! Я польщена сравнением, но не вижу, на чем оно основано.
— Нет? Разве не похоже, что, выбрав временный целибат, вы тут же начали населять келью призраками? Если вы хотите обходиться без личной жизни, обходитесь. И не воображайте, что тут же станете кандидатом в пациентки доктора Фрейда.
— Мы не говорим обо мне и моих чувствах. Мы говорим о неприятностях в колледже.
— Но вы не можете отделить свои чувства от дела. Нет никакого смысла туманно намекать, что в основе этих происшествий лежит секс, — это все равно что говорить, что в основе любых поступков лежит человеческая природа. Секс — не отдельная вещь, бытующая сама по себе. Обычно он прикреплен к какому-то человеческому существу.
— Это довольно очевидно.
— Так давайте рассмотрим эту очевидность. Самое большое преступление этих чертовых психологов в том, что они мешают видеть очевидное. Они похожи на человека, который пакует чемодан, чтобы съездить куда-то на выходные, и вываливает все вещи из всех ящиков и комодов, после чего не может отыскать в этой куче пижаму и зубную щетку. Давайте начнем с нескольких очевидных пунктов. Вы познакомились с мисс де Вайн в Шрусбери на встрече выпускников, и первое письмо попало вам в рукав именно тогда. Почти все подвергшиеся атаке люди — доны или стипендиаты. Через несколько дней после вашего чаепития с Помфретом Джукс попал в тюрьму. Все письма, отправленные почтой, пришли либо в понедельник, либо в четверг. Все послания были написаны по-английски, кроме цитаты про гарпий. Никто в колледже не видел платья, найденного на чучеле. Все это вместе не наводит вас ни на какие мысли, кроме подавленной сексуальности?
— Каждый элемент в отдельности наводит на множество мыслей, но я не вижу, как они связаны.
— Обычно синтез дается вам лучше. Хорошо бы вы выбросили из головы свои личные тревоги. Дорогая моя, чего вы боитесь? Две главные опасности безбрачия — вынужденность выбора и праздность ума. Волны энергии, бьющиеся в пустом пространстве, рождают химеры. Но вам-то ничего не грозит. Если уж вы решили отыскать покой, то скорее отыщете его в жизни ума, чем сердца.
— И это говорите вы?
— Речь ведь о ваших нуждах, а не о чьих-то еще. Я говорю это как честный ученый, беспристрастно рассмотревший вопрос со всех сторон.
Гарриет посетило знакомое чувство, что ее переиграли. Она поспешила вернуться к главной теме обсуждения:
— Как вы думаете, мы сможем раскрыть дело обычным расследованием, не обращаясь к психиатру?
— Я думаю, мы сможем раскрыть его прямым непредвзятым обсуждением.
— Питер, я понимаю: со стороны мое поведение кажется глупым. Но причина, по которой я хочу держаться подальше от людей и чувств и поближе к интеллектуальной стороне жизни, заключается в том, что это единственная сторона жизни, которую я не предала и не разрушила.
— Я знаю, — сказал он, смягчаясь. — И огорчительно думать, что и эта сторона жизни может предать вас. Но почему вы должны так думать? Даже если избыток учености может свести с ума кого-то одного, это не значит, что так будет со всеми. Все эти женщины кажутся вам ненормальными, потому что вы не знаете, которую из них подозревать, но ведь даже вы не можете отрицать, что виновна только одна.
— Да. Но мне начинает казаться, что чуть ли не любая из них на это способна.
— Вот здесь-то ваши страхи и мешают вам ясно мыслить. Если каждому разочарованному индивидууму прямая дорога в сумасшедший дом, то я знаю по крайней мере одного, нуждающегося в срочной изоляции от общества.
— Черт вас побери, Питер! Нельзя ли ближе к делу?
— В смысле, какие шаги нам следует предпринять? Дадите мне вечер на раздумье? Если вы доверите мне это дело, я, как мне кажется, вижу пару направлений, которые могут привести к цели.
— Я скорее доверюсь вам, чем кому-то другому.
— Спасибо, Гарриет. Давайте продолжим наш прерванный пикник? О, моя ушедшая юность. Вон плывут утки за остатками наших сэндвичей. Двадцать три года назад я кормил совершенно таких же уток совершенно такими же сэндвичами.
— Десять лет назад я тоже кормила их до отвала.
— И еще через десять и двадцать лет студенты с утками будут все так же разделять ритуальную трапезу, и утки будут хватать их за пальцы, как хватают сейчас меня. Как мимолетны все людские страсти в сравнении с несокрушимым постоянством уток. Ну все, плывите, больше ничего нет.
Он бросил в воду последние крошки, откинулся на подушки и стал смотреть на речную зыбь, полуприкрыв глаза… Мимо проплыла плоскодонка с молчаливыми, одуревшими от солнца людьми, только и слышалось, как шест с хлопком входит в воду и со всхлипом выходит из нее; потом проплыла шумная компания с граммофоном, игравшим «Любовь в цвету»; молодой человек в очках, один в каноэ, греб с таким неистовством, словно от этого зависела его жизнь; еще одна плоскодонка прошла в медленном похоронном темпе — в ней шептались мужчина и девушка; разгоряченная шумная стайка девиц в лодке с веслами; еще одно стремительное каноэ, в котором усердно гребли двое канадских студентов; маленькое каноэ, в котором опасно орудовала шестом хихикающая девушка в купальном костюме, а молодой человек с усмешкой сидел на носу, и по его облачению было видно, что он готов к неизбежному нырку; очень солидная группа прилично одетых студентов обоего пола — они явно проявили уважение к своей старшей спутнице, женщине-дону; еще одна лодка с пассажирами обоего пола и разнообразных возрастов, и в ней граммофон тоже скулит «Любовь в цвету» — это явно не университетские; пронзительные крики предваряют появление развеселой компании, которая учит неофитку орудовать шестом; потом, словно нарочитым контрастом — очень полный мужчина в синем костюме и льняной панаме, невозмутимо гребущий один в четверке, его презрительно обгоняет худой юнец в рубашке на одиночке; потом — три плоскодонки бок о бок, кажется, в них все уснули, кроме тех, кому поручены весло или шест. Одна из них прошла совсем близко от Гарриет: лохматый и довольно упитанный юноша лежал, задрав колени, с полуоткрытым ртом, лицо его раскраснелось от жары, девушка прикорнула у него на плече, мужчина напротив закрыл лицо шляпой, сцепил руки на животе, продев большие пальцы под подтяжки, и тоже не проявлял никакого интереса к окружающему миру. Четвертая пассажирка ела шоколад. С шестом стояла девица в помятом хлопковом платье, открывавшем сильно искусанные ноги. Гарриет это напомнило железнодорожное купе третьего класса в жаркий день: непростительный промах — уснуть на людях, так и хочется швырнуть что-нибудь в упитанного юношу. В этот момент девушка с шоколадом свернула обертку в плотный шарик и швырнула ею в упитанного юношу. Шарик попал ему в живот, и он проснулся с громким всхрапом. Гарриет вынула сигарету из портсигара и повернулась к своему спутнику, чтобы попросить спичку. Он спал. Это был спокойный, бесшумный сон, спящий свернулся почти как еж — во всяком случае, рот и живот были защищены от нападения. И все-таки он несомненно спал. А мисс Гарриет Вэйн, внезапно преисполнившись сострадания, сидела рядом, боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его, и от всей души проклинала очередную лодку, полную идиотов, чей граммофон (для разнообразия) играл «Любовь в цвету».
«Как прекрасна Смерть, — сказал поэт, — и брат ее, Сон».[632] Спросив, проснется ли Ианте снова, и получив утвердительный ответ, он продолжает ткать прекрасные узоры мыслей про Десятый сон. Из этого мы можем сделать естественный вывод, что автор (как и Генри, молчаливо склонившийся над спящей девушкой) испытывает к Ианте нежность. Потому что сон другого человека — лакмусовая бумажка нашего отношения к нему. Если только мы не дикари, мы проявляем доброту в случае смерти, не важно, друга или врага. Смерть не раздражает нас, нам не хочется ничем запустить в мертвеца, мы не смеемся над ним. Смерть — последняя слабость, мы не смеем ее оскорблять. Но сон — лишь иллюзия слабости, и если у нас не возникает желания оберегать спящего, то, скорей всего, в нас поднимется недобрый насмешливый дух. С высоты самодовольного бодрствования смотрим мы на спящего, открывшегося во всей своей беззащитности, и не можем удержаться от иронического замечания о его внешности, манерах или — если дело происходит на людях — о том, в какое смешное положение поставил он своего спутника, в особенности если этот спутник — мы сами.
[632] Поэт — Перси Биши Шелли (1792–1822) — говорит эти слова в ранней романтической поэме «Королева Маб». К героине поэмы, девушке по имени Ианте, во сне является королева фей Маб и уносит с собой ее душу, чтобы показать ей прошлое и будущее.