— Тогда придется оставить детектив-головоломку и для разнообразия написать книгу о живых людях.
— Я боюсь, Питер. Слишком близко к болевым точкам.
— Возможно, это самое мудрое, что вы можете сделать.
— Выплеснуть все наружу и отделаться?
— Да.
— Я подумаю. Но это может оказаться ужасно болезненно.
— Пусть это будет сколь угодно болезненно — какая разница, если получится хорошая книга?
Этот ответ застиг ее врасплох. Даже не то, что он сказал, а что это сказал именно он. Она никогда не думала, что Питер принимает ее работу всерьез, и уж никак не ожидала такого безжалостного суждения. Мужчина-покровитель? Кажется, с тем же успехом можно было ждать покровительства от консервного ножа.
— Вы пока не написали такую книгу, которую могли бы написать, если бы захотели, — продолжал он. — Может, потому, что все еще было слишком свежо. Но сейчас вы уже готовы, вопрос только в том, хватит ли у вас…
— Храбрости? — спросила Гарриет.
— Вот именно.
— Не думаю, что смогу это сделать.
— Нет, сможете! И не успокоитесь, пока не сделаете. Я двадцать лет пытался убежать от себя — это невозможно. Зачем совершать ошибки, если не можешь извлечь из них пользу? Рискните. Начните с Уилфрида.
— Черт бы побрал Уилфрида! Ладно, попробую. Может, он станет не таким картонным.
Он высвободил правую руку от весла и примирительно протянул ее Гарриет.
— Простите. Вечно всех учу жить с неповторимым высокомерием.
Она приняла руку и извинения, и они поплыли дальше в согласии. «И ведь в самом деле, — думала Гарриет, — мне пришлось принять от него много чего другого». Она удивилась, что не чувствует никакого внутреннего сопротивления.
Они простились у ворот.
— Спокойной ночи, Гарриет. Завтра я верну вам манускрипт. Вечером вам удобно? Я обедаю с Джеральдом, буду давать сурового дядюшку.
— Приходите тогда часов в шесть. Спокойной ночи и большое спасибо.
— Это я у вас в долгу.
Питер учтиво ждал, пока она запрет тяжелые решетчатые ворота.
— И во-от воро-ота монастыря закрылись за Со-оней, — протянул он приторным тоном.
Затем хлопнул себя по лбу театральным жестом, испустил горестный вопль и угодил прямо в объятия декана, которая возвращалась в колледж своей обычной бодрой рысцой.
— Так ему и надо! — сказала Гарриет и побежала по дорожке, так и не увидев, чем закончился инцидент.
Забравшись в постель, она вспомнила простодушную молитву благонамеренного, но не слишком красноречивого викария, которую, однажды услышав, запомнила на всю жизнь: «Господи, научи нас брать свое сердце и смотреть ему в лицо, как бы трудно это ни было».
Глава XVI
— Проснитесь, мисс!
— Простите, что разбудили, мадам!
— Господи, Кэрри, что стряслось?