— Обнажены, точены и античны?[628] — усмехнулась Гарриет.
— Я не про это, я про их обращение с шестом. Посмотрите вон на ту девицу, как она его держит! Поворачивает, толкает — будто пытается прочистить засорившуюся трубу! Ведь перевернется.
— Она оделась с этим расчетом, — заметил Уимзи.
— Вот ты смеешься, — доверительно проговорил мистер Пик, — а они все именно потому так и одеваются. Знают, что свалятся в воду. Можно, конечно, явиться в отутюженных белых брюках, но если в них нырнуть, будешь смотреться дурак дураком.
— Чистая правда. Но мы перегородили реку. Пора в путь. Я как-нибудь зайду тебя проведать, если миссис Пик позволит. Пока!
И плоскодонки расстались.
— Н-да, — сказал Питер, когда они отплыли на достаточное расстояние, — приятно встретить старых друзей. Очень бодрит.
— Да, но разве вас не угнетает, что они повторяют те же шутки, что и сто лет назад?
— Дьявольски угнетает. В этом смысле плохо жить всю жизнь в этом городе — остаешься молодым. Слишком молодым.
— Есть в этом что-то жалкое, правда?
Река здесь была шире, и вместо ответа он согнул колени, отталкиваясь шестом, от чего лодка присела в реверансе, и вода, словно засмеявшись, с журчанием заструилась под ее задравшимся носом.
— Вы бы согласились вернуться в свою юность, Гарриет?
— Ни за что на свете.
— И я. Что бы вы мне ни сулили. Хотя это, пожалуй, преувеличение. Вы могли бы мне посулить одну вещь, ради которой я согласился бы получить обратно лет двадцать. Но не те же самые, а другие. И если бы я вернулся в молодость, я хотел бы другого, чем тогда.
— Что дает вам эту уверенность? — спросила Гарриет, внезапно вспомнив мистера Помфрета и помощника проктора.
— Яркие воспоминания о собственных безумствах… Гарриет! Неужели вы скажете, что не все двадцатилетние мужчины дураки? — Он стоял, опустив шест в воду и глядя на нее сверху вниз. Приподнятая бровь придавала его лицу карикатурное выражение.
— Так-так-так… Надеюсь, это хотя бы не Сент-Джордж. Это осложнило бы семейные отношения.
— Нет, не Сент-Джордж.
— Я так и думал, его безумства не такие наивные. Но кто-то есть. Впрочем, я не стану беспокоиться, раз вы дали ему от ворот поворот.
— Мне нравится стремительность ваших умозаключений.
— Вы безнадежно честны. Если бы вы сделали какой-то решительный шаг, то не замедлили бы сообщить мне об этом в письме. Вы бы написали: дорогой Питер, я хочу предложить вашему вниманию одно дело, но прежде я должна сообщить вам, что помолвлена с мистером Джонсом из Джизуса. Разве не так?
— Вероятно. Но вы бы все равно взялись за расследование?
— Почему бы и нет? Дело есть дело. А что представляет собой дно Старой реки?
— Ничего хорошего. С каждым гребком вперед вас оттягивает на два гребка назад.
— Тогда будем держаться Новой протоки. Что ж, я искренне сочувствую мистеру Джонсу из Джизуса. Надеюсь, переживания не помешают ему получить степень должного класса.
— Он только на втором курсе.
— Тогда у него есть время прийти в себя. Я хотел бы с ним познакомиться. Возможно, на всем свете у меня нет друга лучше его.
Гарриет ничего не ответила. Быстрый ум Питера всегда описывал круги вокруг ее более медлительных мыслей. И в самом деле, внезапная влюбленность Реджи Помфрета непостижимым образом помогла ей поверить, что чувства Питера могут быть чем-то большим, чем нежность художника к своему творению. Но просто неприлично с его стороны так быстро прийти к этому выводу. Ей не нравилось, что он входит к ней в голову как к себе домой, когда ему заблагорассудится.
— О боже! — произнес он вдруг.
Питер с ужасом всматривался в темно-зеленую воду. На поверхности медленно вскипали маслянистые пузырьки, там, где шест зарылся в густое илистое дно. Одновременно в ноздри им ударил страшный смрад разложения.
[628] Цитата из поэмы Алджернона Чарльза Суинберна (1837–1909) «Долорес».