— Что все это значит, черт возьми? — грозно потребовал я ответа, хотя сам чувствовал слабость и дрожал всем телом.
— Некоторым нравится называть это шарлатанством, — ответил мой попутчик с грубоватым смешком.
Он свернул на Дюпон-стрит, и до нашей встречи в обернской долине я его не видел.
На следующий день после нашей второй встречи служащий гостиницы сказал, что доктор Дорримор из-за небольшого недомогания не покидает своей комнаты. В этот же день я был несказанно счастлив, хотя и удивлен неожиданным приездом на поезде мисс Маргарет Коррей и ее матери из Окленда.
Мой рассказ не любовная история. Я не лжец, а настоящая любовь не может быть правдиво изображена в литературе, находящейся под унизительной тиранией цензуры во имя чистоты Юной Девушки. Из-за губительного господства Юной Девушки — или, скорее, власти лжецензоров, пекущихся о ее благополучии, любовь священный огнь свой скрывает, / нравственность же незаметно тает[53], изголодавшись на диетической еде и дистиллированной воде из запасов ханжей.
Достаточно сказать, что мисс Коррей и я были помолвлены и собирались пожениться. Она и ее мать остановились в той же гостинице, что и я, и в течение двух недель мы виделись ежедневно. Нет нужды говорить, как я был счастлив; только одна вещь мешала мне всецело наслаждаться этими полными блаженства днями — общество мистера Дорримора, которого я был вынужден представить дамам.
Доктор им явно понравился. Что мог я сказать? Ничего плохого я о нем не знал. У него были манеры воспитанного и деликатного джентльмена; а для женщин манеры мужчины — это все. Я был взбешен, когда пару раз видел, как мисс Коррей прогуливается с ним, и однажды опрометчиво воспротивился такой прогулке. Я не смог ответить на вопрос о причинах такой реакции, и мне показалось, что на ее лице промелькнула тень презрения к пустому капризу ревнивца. С течением времени я становился все мрачнее и уже открыто проявлял признаки недовольства и наконец принял безрассудное решение очередным утром вернуться в Сан-Франциско. Но о своем решении никому не сказал.
В Оберне было старое, заброшенное кладбище. Оно находилось почти в центре города, однако ближе к ночи становилось таким жутким местом, что человека туда могло потянуть только в самом отчаянном состоянии. Ограды пришли в упадок, сгнили или совсем исчезли. Многие могилы провалились, на других выросли мощные сосны, чьи корни творили чудовищный грех. Надгробные камни обрушились и раскололись, земля заросла ежевикой, изгородь почти всюду обвалилась, так что коровы и свиньи забредали сюда, когда хотели. Это место стало позором для живых, проклятием для мертвых, кощунством против Бога.
Вечером того дня, когда я принял безумное решение бежать от того, что было мне дорого, я оказался в этом близком моему настроению месте. Свет месяца призрачно струился сквозь листву, раскрашивая ее неровными пятнами и открывая многое из того, что иначе было бы не видно, а черные тени, казалось, сговорились скрывать до нужного времени свои мрачные тайны. Проходя по тому, что когда-то было гравийной дорожкой, я увидел, как из сумрака выступила фигура доктора Дорримора. Сам я находился в тени и стоял, сжав кулаки и стиснув зубы, и изо всех сил сдерживал себя, чтобы не броситься на него и не задушить. Через минуту вторая фигура выступила из тени и бросилась к нему в объятия. То была Маргарет Коррей!
Не могу достоверно описать, что произошло. Знаю, что метнулся вперед с желанием убить соперника; знаю, что рано утром меня нашли избитого и окровавленного, с отпечатками пальцев на горле. Меня отвезли в Патнем-Хаус, где я несколько дней провалялся в бреду. Знаю только то, что мне рассказали. Придя в себя, я попросил позвать портье.
— Миссис Коррей с дочерью все еще живут в гостинице? — спросил я у него.
— Повторите, пожалуйста, фамилию.
— Коррей.
— С такой фамилией у нас никто не жил.
— Прошу вас, скажите мне правду, — попросил я с обидой. — Вы видите, я выздоровел, не обманывайте меня.
— Даю вам честное слово, — сказал портье с неподдельной искренностью. — У нас не было постояльцев с такой фамилией.
Его слова потрясли меня. Несколько минут я лежал в полном молчании, потом спросил:
— А где доктор Дорримор?
— Он выехал утром после вашей драки. Ну и отделал он вас.
Таковы факты этой истории. Маргарет Коррей теперь моя жена. Она никогда не была в Оберне, и в те недели, о которых я попытался рассказать так, как они сохранились в моей памяти, жила у себя дома в Окленде, не зная, где любимый и почему он не пишет. Однажды я прочитал в «Балтимор сан» следующее:
«Профессор Валентайн Дорримор, гипнотизер, собрал прошлым вечером полный зал. Лектор, проживший большую часть жизни в Индии, продемонстрировал удивительные способности, погружая одним своим взглядом в гипноз всякого, кто решался на эксперимент. Дважды он гипнотизировал всю аудиторию (за исключением репортеров), заставив слушателей пережить необыкновенные иллюзии. Важным моментом лекции было раскрытие методов работы индусских факиров на их знаменитых представлениях, о которых мы знаем из рассказов путешественников. По словам профессора, эти чародеи добились такого мастерства в своем деле, которое он у них изучал, что совершали чудеса, просто погружая зрителей в гипноз, и потом говорили, что те должны видеть и слышать. Некоторую тревогу внушает его уверенность, что особенно восприимчивый субъект может удерживаться в царстве иллюзии недели, месяцы и даже годы, находясь под воздействием внушаемых ему галлюцинаторных видений».
Безрезультатное задание[54]
Генри Сейлор, убитый в драке с Антонио Финчем в Ковингтоне, был репортером «Коммершиэл» в городе Цинциннати. В 1859 году пустующий дом на Уайн-стрит в Цинциннати стал предметом волнений горожан: по слухам, странные видения и звуки возникали здесь в вечернее время. Исходя из свидетельств многих уважаемых окрестных жителей, никаких других предположений, кроме того, что в доме обитают привидения, быть не могло. Толпы на тротуаре видели входящие в дом и выходящие из него фигуры, в облике и поведении которых было нечто странное. Никто не мог сказать, как они появлялись на лужайке, направлялись к парадному входу и в каком месте исчезали на обратном пути; каждый твердил свое, не соглашаясь с остальными. Так же несхожи были и описания самих фигур. Смельчаки из любопытствующей толпы вечерами вставали у дверей дома, чтобы преградить им путь или хотя бы рассмотреть поближе. Говорили, что эти отважные люди не могли удержать дверь, их всегда отбрасывала некая невидимая сила, некоторые даже серьезно пострадали; дверь открывалась как бы сама собой, впуская или выпуская призрачных гостей. Дом носил название Раско-Хаус, по фамилии семьи, жившей в нем несколько лет; члены семьи исчезали один за другим, последней исчезла старая женщина. Поговаривали о преступлении, о серии убийств, но никаких доказательств не было.
Однажды, когда ажиотаж вокруг дома достиг апогея, Сейлор пришел в редакцию «Коммершиэл» за получением очередного задания. Там его ждала записка от главного редактора: «Проведи ночь в доме с привидениями на Уайн-стрит и, если нароешь что-нибудь стоящее, получишь две колонки». Сейлор подчинился приказу, он не мог рисковать работой в газете.
Известив полицию о своих планах, он еще засветло проник в дом через заднее окно, обошел пустой и пыльный дом без всякой мебели и наконец устроился в гостиной на старом диване, который притащил из другой комнаты, и стал наблюдать, как за окном сгущаются сумерки. До наступления темноты на улице собрались любопытствующие, они стояли и молча ждали. Иногда среди них объявлялся какой-нибудь зубоскал, заявлявший, что ничему не верит и ничего не боится, отпускавший презрительные замечания или непристойные выкрики. Никто не знал о находящемся внутри дома нетерпеливом наблюдателе. Сейлор боялся включить свет, незанавешенные окна выдали бы его присутствие, и он мог стать объектом оскорблений, возможно, даже рукоприкладства. Кроме того, он слишком трепетно относился к работе и не хотел ослабить свою восприимчивость или изменить привычные условия, при которых, по утверждениям свидетелей, проходили эти шествия.
Стемнело, но свет от улицы слабо освещал ту часть комнаты, где находился Сейлор. Он отворил все внутренние двери дома — заперты и закрыты на засовы были только те, что выходили наружу. Внезапные возгласы из толпы заставили его вскочить и посмотреть в окно. Сейлор увидел мужскую фигуру; мужчина быстрыми шагами пересекал лужайку, направляясь к дому; было видно, как он поднялся по ступеням и скрылся за выступом стены. Послышался звук открываемой и закрываемой двери, затем быстрые тяжелые шаги по коридору, затем по лестнице, ведущей наверх, и, наконец, по не застеленному ковром полу комнаты, расположенной как раз над Сейлором.
Мигом вытащив пистолет, Сейлор осторожно поднялся по лестнице и вошел в помещение, тускло освещенное светом с улицы. Там никого не было. Услышав шаги в соседней комнате, он направился туда. Ни души — темно и тихо. Репортер споткнулся о какой-то предмет на полу, опустился на колени и провел по нему рукой. Это была человеческая голова — женская. Подняв голову за волосы, этот человек с железными нервами снова спустился вниз, поднес голову к окну и внимательно ее рассмотрел. Поглощенный этим занятием, он почти не слышал, как хлопала, открываясь и закрываясь, входная дверь, не слышал и приближавшийся звук шагов. Оторвав глаза от мерзкого объекта его внимания, Сейлор неожиданно обнаружил, что находится в центре толпы смутно различимых мужчин и женщин, которые заполнили всю комнату. Он подумал, что это прорвались с улицы зеваки.
— Леди и джентльмены, — невозмутимо произнес он, — в ваших глазах я выгляжу весьма подозрительно, но… — Тут взрыв смеха заглушил его голос, такой гогот можно услышать разве что в сумасшедшем доме. Толпившиеся показывали пальцами на то, что было у Сейлора в руках; когда он уронил голову и она покатилась у его ног, их веселье еще больше возросло. Они танцевали вокруг головы, гримасничая и сопровождая движения вычурными и неприличными жестами, пинали ее ногами, отчего та перекатывалась от стены к стене. Борясь за возможность ударить по ней ногой, они толкали и опрокидывали друг друга, ругались, визжали и орали похабные куплеты, а избиваемая голова каталась по комнате, словно старалась, охваченная ужасом, от них ускользнуть. Наконец она выскочила из комнаты в коридор, все поспешно и шумно бросились следом. В этот момент дверь с грохотом захлопнулась. Сейлор остался один в полной тишине.
Осторожно убрав пистолет, который все это время он держал в руке, Сейлор подошел к окну и посмотрел на улицу. Там было пусто и тихо, фонари не горели, крыши и трубы домов четко вырисовывались на фоне занимавшегося рассвета. Сейлор покинул дом — дверь легко подалась его усилию, и направился в редакцию «Коммершиэл». Главный редактор все еще находился там — спал. Сейлор разбудил его со словами: «Я был в доме с привидениями».
Редактор смотрел на него отсутствующим взглядом, как будто еще не проснулся.
[53] Из «Дунсиады» Александра Поупа (1688–1744) — знаменитого английского поэта эпохи классицизма.
[54] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.