В самом сердце Аллеганских гор, в округе Покахонтас[43], в Западной Виргинии, есть красивая долина, по которой течет восточный рукав реки Гринбриер. В том месте, где дорога в долине соединяется со старой магистралью, идущей на Стантон и Паркерсберг, очень оживленной в свое время, в фермерском доме располагается почта. Это место зовется «Приют путника» — в прошлом здесь была таверна. На невысоких холмах, неподалеку, на расстоянии брошенного камня, тянутся старые укрепления конфедератов; они так искусно построены и находятся в таком прекрасном состоянии, что бригаде нужен всего час, чтобы привести их в нужный вид для следующей гражданской войны. В этом месте произошло сражение — вернее, то, что называлось сражением в ранний период великого мятежа. Бригада федеральных войск (в ее составе и полк человека, пишущего эти строки) перевалила через горы Чеат[44] в пятнадцати милях к западу и, расположившись в долине, весь день «прощупывала» противника, а тот, в свою очередь, делал то же самое. Гремел орудийный огонь, каждая сторона потеряла по дюжине бойцов; затем, решив, что позиция противника сильно укреплена, федералы назвали это событие разведкой боем и, похоронив убитых, отошли на более удобные рубежи, откуда пришли. Сейчас павшие в тот день покоятся на ухоженном национальном кладбище в Графтоне, все они лежат под своими именами, там же похоронены и солдаты федеральных войск, убитые в других сражениях на земле Западной Виргинии. Павшему солдату (слово «герой» — более позднее изобретение) воздали скромную честь.
Действительно, более половины зеленых могил на графтонском кладбище отмечены как места упокоения неизвестных солдат, так что выражение «увековечить память» подчас кажется весьма противоречивым: ведь памяти-то не осталось; но живые об этом не задумываются и не видят тут даже логической ошибки.
Несколько сотен ярдов отделяют старые укрепления конфедератов от поросшего лесом холма. Раньше на нем леса не было. Здесь среди деревьев и кустарников, если разгрести опавшие листья, можно увидеть ряды неглубоких впадин. Из некоторых можно достать (и потом с благоговением опустить на то же место) небольшие куски разрушенных камней местных пород с краткими и корявыми надписями, сделанными товарищами. Я нашел только одну плитку с датой, только одну с полным именем солдата и названием полка. Всего я нашел восемь плиток.
В этих заброшенных могилах покоятся солдаты армии южан — числом от восьмидесяти до сотни, насколько можно понять. Некоторые погибли на поле боя, большинство умерли от болезней. Двух, только двух, выкопали и перезахоронили на родине. Это campo santo[46] настолько заброшено и забыто, что только тот, на чьей земле оно находится — престарелый почтмейстер из «Приюта путника», — похоже, знает о нем. Но другие мужчины, те, которые помогли упокоиться солдатам-южанам, еще живы и могли бы помочь установить некоторые имена. Разве найдутся люди на Севере или на Юге, которые откажутся отдать дань уважения павшим братьям, наградив их зелеными могилами? Хочется думать, что не найдутся. Конечно, великая война оставила за собой еще несколько сотен таких мест. Тем сильнее молчаливое требование, немая мольба павших братьев, взывающих к «божественному в душе человека».
Они были честными и мужественными противниками, у них было мало общего с политическими безумцами, обрекшими их на гибель, и с лжесвидетельствующими писаками в послевоенное время. Они не перешли из времени славной борьбы во время поношений, из железного века — в медный, из царства меча — в суету и славословие. Среди них нет членов Южного исторического общества. Их мужество не было яростью гражданских лиц, и у них нет голоса в громогласном осуждении, идущем от штатских. Не они подорвали достоинство и вызывающий сострадание пафос погибшей цели. Так дадим этим благородным джентльменам то, что принадлежит им по праву, в «великолепье солнечного дня»!
Мир ужасов
Житель Каркосы[47][48]
Есть разные виды смерти — при некоторых тело остается, но при некоторых исчезает вместе с душой. Последнее обычно свершается без свидетелей (если на то воля Божья), и мы, не видя всего, говорим, что человек пропал или уехал в долгое путешествие, — что, в сущности, и происходит, но иногда такое случается при большом стечении народа, и тому есть достаточно свидетельств. Бывает, что умирает душа, а тело остается бодрым еще долгие годы, но существуют достоверные показания, что иногда, умерев вместе с телом, она через какое-то время возрождается там, где осталась гнить плоть.
Размышляя над этими словами Хали (отмеченного Богом), я вдумывался в их значение как человек, который, получив информацию, сомневается, нет ли в ней чего-то, не распознанного им. Задумавшись, я не замечал, куда бреду, пока коснувшийся лица холодный порыв ветра не заставил меня оглядеться по сторонам. С удивлением взирал я на незнакомый пейзаж. По обеим сторонам от меня простиралась унылая, пустынная равнина, поросшая высокой сухой травой, которая ломко шуршала и шелестела на осеннем ветру, навевая странные и тревожные ощущения. Над ней то там, то тут возвышались причудливой формы холодные камни, которые, похоже, нашли согласие друг с другом и как бы обменивались многозначительными взглядами, словно им предстояло стать свидетелями некоего ожидаемого события. Несколько почерневших от ударов молний деревьев, казалось, возглавляли этот враждебный, молчаливый сговор.
Хотя солнца видно не было, я решил, что прошло много времени, и осознал, что воздух сырой и холодный, — осознал скорее подсознательно, чем физически, так как не испытывал никакого неудобства. Над мрачным пейзажем зримым проклятием висели низкие, свинцовые тучи. Во всем ощущались угроза и неясный намек — тень зла, предвестник гибели. Здесь не было ни птиц, ни животных, ни насекомых. Вздохи ветра среди голых сучьев мертвых деревьев, шелест сухой травы, шепчущей земле свои страшные секреты, — никакие другие звуки, никакое движение не нарушали жуткий покой этого мрачного места.
Среди травы я разглядел пострадавшие от непогоды камни, в свое время явно обработанные инструментами. Они потрескались и, поросшие мхом, частично ушли в землю. Некоторые лежали горизонтально, другие — под разными углами, были и такие, что торчали из земли. Несомненно, то были надгробия, хотя самих могил — ни в виде холмиков или, напротив, ям — не существовало: время все сгладило. Среди них встречались и крупные камни, говорившие, что некогда на этих местах не смогли сопротивляться забвению величественные гробницы или претенциозные памятники. Эти останки, свидетельства тщеславия, любви и почтительности, были такими старыми, истертыми и грязными, а само место — таким покинутым, заброшенным и осиротелым, что, по-видимому, я набрел на место захоронения некоего доисторического племени, название которого давно стерлось в людской памяти.
Поглощенный этими размышлениями, я на какое-то время забыл о своих перемещениях, но потом задумался: «А как я очутился здесь?» Ответ, пусть тревожный и обескураживающий, пришел быстро: только он мог объяснить природу моей фантазии — того, что я видел и слышал. Я болен. Я вспомнил, как лежал обессиленный после приступа внезапной лихорадки, и родные рассказывали, что в бессознательном состоянии я требовал больше воздуха и свободы и меня приходилось удерживать в кровати, чтобы я не сбежал. Значит, мне удалось усыпить бдительность моих стражей и забрести сюда — но куда? Этого я не знал. Ясно, что я нахожусь на значительном расстоянии от города, где живу, — древней и славной Каркосы.
Никаких видимых признаков присутствия человека здесь не было — ни вьющегося дымка, ни лая сторожевой собаки, ни рева домашнего скота, ни криков играющих детей, ничего, кроме жутковатого погоста с его ужасной тайной, куда меня привела болезнь. Вдруг у меня опять начался бред — сейчас, когда неоткуда ждать помощи? А может, все происходящее — иллюзия, рожденная безумием? Я громко выкрикивал имена своих жен и сыновей, простирал к ним руки, ступая по разрушенным камням в пожухшей траве.
Неясный шум позади заставил меня обернуться. Дикое животное, а именно степная рысь, подкрадывалось ко мне. Если я упаду здесь, на равнине, подумал я, если болезнь вернется и я потеряю сознание, зверь вцепится мне в горло. С криком я бросился навстречу рыси. Она невозмутимо пробежала мимо на расстоянии вытянутой руки и скрылась за камнем.
Почти сразу же невдалеке, словно из земли, показалась голова мужчины. Он поднимался по дальнему от меня склону невысокого холма, вершина которого была почти неразличима с равнины. Вскоре на фоне серых облаков обозначилась вся его фигура. Сквозь одежду из шкур виднелось голое тело. Волосы спутаны, длинная борода росла клочками. В одной руке он нес лук и стрелы, в другой — горящий факел, за которым тянулся черный дым. Он двигался медленно и осторожно, словно боялся упасть в разверстую могилу, скрытую в высокой траве. Это странное видение удивило, но не испугало меня; я пошел наперерез и встретился с мужчиной почти лицом к лицу, обратившись к нему с обычным приветствием: «Да хранит тебя Бог!»
Не обратив на меня внимания, он продолжал идти.
— Добрый незнакомец, я болен и заблудился, — сказал я. — Умоляю, укажите мне путь в Каркосу.
Мужчина неожиданно заорал дикую песню на незнакомом языке и, не останавливаясь, вскоре исчез вдали.
Сова, сидящая на суку почерневшего дерева, зловеще заухала, ей издалека ответила другая. Подняв голову, я увидел в мгновенном проблеске между облаками Альдебаран и Гиады[49]! По всем признакам сейчас была ночь — рысь, мужчина с факелом, сова. Однако я все видел — даже звезды, и это при полном отсутствии темноты. Я видел, но меня не видели и не слышали. Во власти каких чар я оказался?
Сев у подножия большого дерева, я серьезно задумался: что же мне делать? Без сомнения, я схожу с ума, но не все так просто. От лихорадки не осталось и следа. Напротив, я ощущал подъем сил и радостное возбуждение — психическую и физическую экзальтацию. Все мои чувства находились на пределе возможностей; я ощущал плотность воздуха, мог слушать тишину.
Толстый корень огромного дерева, к стволу которого я прислонился, опутал каменную плиту, часть которой ушла в петлю, образованную другим корнем. Так что камень, хотя и основательно поврежденный, был частично защищен от непогоды. Стороны его сгладились, углы отвалились, поверхность потрескалась и стерлась. В земле вокруг камня поблескивали частички слюды — следы его распада. Вне всякого сомнения, плита обозначала могилу, из которой много веков назад поднялось это дерево. Корни дерева истощили могилу, а каменную плиту взяли в заложники.
Внезапный порыв ветра смел с плиты сухие ветки и листья, открыв высеченную на ней надпись. Я нагнулся, чтобы ее прочитать. Боже! Там было выбито мое имя! А еще — дата моего рождения и дата моей смерти!
Когда я в ужасе вскочил на ноги, ровный луч света вдруг окрасил ствол дерева. На востоке розовело восходящее солнце. Я стоял между деревом и льющимся светом, но тень от меня не падала.
Дружный вой волков приветствовал рассвет. Я видел, как они сидят поодиночке и группами поверх развалин, занимавших половину обозреваемой мною местности и тянувшихся за горизонт. И тогда я понял, что вижу руины древнего и славного города Каркосы.
Вот что поведал медиуму Бейролесу дух Хосейба Алара Робардина.
Похороны Джона Мортонсона[50][51]
Джон Мортонсон умер: он произнес свои реплики в «человеческой трагедии» и покинул сцену.
Его тело покоилось в превосходном гробу из красного дерева со вставным стеклянным оконцем в крышке. К церемонии похорон готовились так тщательно, что если б покойный мог видеть эти приготовления, то, несомненно, был бы доволен. Лицо под стеклом выглядело чрезвычайно благообразно, на нем застыла легкая улыбка, а так как смерть Мортонсона не была мучительной, под умелой рукой гримера его черты ничто не искажало. В два часа дня должны были собраться друзья, чтобы отдать последнюю дань уважения тому, кто не нуждался более ни в друзьях, ни в уважении. Оставшиеся члены семьи каждые несколько минут подходили к гробу и лили слезы, глядя сквозь стекло на безмятежное лицо покойного. Это не приносило ни им, ни Джону Мортонсону никакой пользы, но перед лицом смерти разум и логика умолкают.
В два часа стали собираться друзья, и после принесения, как требовали того приличия, соболезнований убитым горем родственникам — ведь именно те являлись хозяевами церемонии — они расселись по местам, сознавая собственное значение в происходящем обряде. Затем вошел священник, и в свете его величия многое стало менее заметным. За ним следовала вдова, чьи рыдания огласили комнату. Она приблизилась к гробу и на мгновение прислонила лицо к холодному стеклу, но ее сразу бережно отвели на ее место рядом с дочерью. Скорбно и торжественно слуга Господа начал заупокойную службу по умершему, и его унылый голос, сопровождаемый усиливающими печаль рыданиями, то возносился, то падал подобно мрачному гулу моря. По мере его речи и без того хмурый день становился все темнее, тучи закрыли небо, и закапал дождь. Казалось, сама природа оплакивает Джона Мортонсона.
Священник завершил надгробное слово молитвой, зазвучал церковный гимн, и несущие гроб служители заняли свои места. С последними звуками гимна вдова метнулась к гробу и с истерическими рыданиями упала на него. Однако постепенно она стала поддаваться на уговоры, успокаиваться, и когда священник уже собрался отвести ее от гроба, вдова бросила последний взгляд на лицо под стеклом. Но сразу воздела руки с раздирающим душу воплем и упала без чувств.
[43] Покахонтас (1595–1617) — дочь индейского вождя; вышла замуж за виргинского колониста; ездила в Англию, была представлена королеве.
[44] Чеат — высокий горный хребет в Аллеганских горах, его высота около 1,5 км.
[46] святое место (исп.).
[47] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[48] Вымышленный Бирсом город, расположенный рядом с вымышленным же озером Хали. В то же время Хали — некий мудрец-эзотерик, созданный воображением писателя.
[49] Звезды в созвездии Тельца.
[50] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[51] Черновик рассказа нашли в бумагах покойной Ли Бирс. Он печатается только с небольшими поправками, сделанными самим автором.