Когда вспышка угасла, облачко выплыло обратно из храма; оно проплыло между колоннами, и форма его даже дня затуманенных слабостью глаз Смита показалась странно искаженной. Это не была больше душа человека. Все человеческое было выжжено из нее, оно послужило пищей этому сиянию, то есть Ивале: И то, что осталось от человека, та звериная его основа, которая так близко лежит под слоем, созданным цивилизацией, под человечностью всякого человеческого создания, теперь могла быть свободна. Понимая, что происходит, Смит совершенно хладнокровно наблюдал, как из храма появился не человек, а его звериное нутро, самая сердцевина животного инстинкта — все, что осталось теперь от существа, бывшего человеком, существа, с которого живьем содрали его человеческую сущность. Это было самое ядро его животных воспоминаний, глубоко коренящееся в самом отдаленном прошлом, исчисляемом миллионами лет, когда еще все предки человека бегали на четвереньках.
Это был хитроумный и коварный зверь, он обладал инстинктом и всеми достоинствами лисицы. Смит видел, как эта полупрозрачная, словно сотканная из тончайшего тумана сущность скользнула, крадучись, прочь, в зеленый полумрак леса. И он снова вспомнил, что он видел мелькающие, почти неуловимые образы животных в лесу, по дороге сюда, животных, похожих на человека посадкой головы, линией плеча и шеи, что указывало на то, что перед ним не истинно четвероногие существа. Должно быть, они были такими же духами, как и этот плывущий теперь меж стволов дух зверя, который имел в себе жалкие остатки и обрывки сброшенной человечности. Они легко касались его сознания своим, и он начинал действительно видеть их во плоти, покрытых шерстью, с глазами, полными отчаяния и боли; но видел он их всего лишь короткое мгновение — они тут же исчезали, растворяясь среди реальных теней. И от мысли о том, как, должно быть, много людей ушло из жизни, чтобы накормить ненасытное пламя в храме, со скольких была живьем содрана их человеческая сущность, сколько их теперь бегает по этому заколдованному лесу в виде призрачных зверей, — от этой мысли у него мороз пошел по коже.
Здесь обитает сама Цирцея. Когда он понял это, мурашки побежали у него по спине от страха и благоговейного трепета. Сама Цирцея-волшебница, о которой в древнегреческой легенде говорится, что она превращала людей в животных. И какая же глубочайшая подоплека, подкрепленная мифом и реальностью, вырисовывалась за этими событиями, которые происходили не только перед его глазами, но и с ним самим! Волшебница Цирцея — древняя легенда о ней, возникшая на Земле, воплотилась на далеком спутнике Юпитера, отделенном от Земли огромными пустыми пространствами. Величие этой мысли повергло его в трепет, потрясло все его существо до самого основания. Цирцея и Ивала… выходит, обе они воплотили в себе некую инопланетную сущность, которая тысячелетиями скиталась по Вселенной, оставляя после себя смутные и неясные намеки. Прекрасная Цирцея на своем голубом острове где-то в Эгейском море — и Ивала на спутнике далекой планеты, населенном призраками и. озаренном сиянием Юпитера… прошлое и настоящее слились здесь в одно сияющее целое.
Это было поистине чудо, и оно привело его в такой восторг, что, когда он снова вернулся к реальности, двое оставшихся работорговцев лежали, распростершись на земле, — это были их покинутые тела, из которых пламя Ивалы успело высосать всю жизненную энергию. Пламя полыхало теперь ярко-розовым цветом, гораздо ярче, чем в первый раз, и он видел, как вылетел, торопясь, сопровождаемый жадной пульсацией Ивалы, последний тусклый дух из этих троих несчастных, только что проглоченных страшной богиней. Этот дух чем-то напоминал свинью: можно было различить криво торчащие клыки и толстую щетину, — с почти слышимым хрюканьем и храпом животное мгновенно скрылось между деревьев.
И пламя вновь сделалось ровным и ясным, время от времени вспыхивая ярко-розовым цветом; ритмичные вспышки эти были подобны биению сердца. И он понял, что Ивала насытилась и теперь ее внимание обращено на себя. Сейчас она не видит мира, над которым господствует, она дремлет и переваривает пищу, которую пожрала таким поистине вампирским способом.
Смит слегка пошевелился. Теперь или никогда он должен предпринять попытку спастись, пока эта тварь в храме не обращает внимания на окружающий мир. Он лежал, потрясенный и изможденный всем пережитым и пытаясь как можно быстрей собраться с силами: он уговаривал себя не поддаваться слабости, во что бы то ни стало встать, отыскать Ярола и как-нибудь добраться до покинутого корабля. И понемногу ему это удалось. Он потратил на это довольно много времени, но в конце концов, цепляясь за ствол ближайшего дерева, он поднялся и стоял, шатаясь, преодолевая головокружение. Он принялся внимательно оглядываться, пытаясь отыскать глазами своего товарища.
Маленький венерианин лежал в нескольких шагах от него на боку, прижавшись щекой к земле, и соломенно-желтые кудри его ярко выделялись на фоне зеленых мхов. Глаза его были закрыты, и это делало его похожим на спящего серафима: морщины, оставленные нелегкой жизнью, полной борьбы и тревог, разгладились, не видно было чуть диковатого взгляда его черных глаз. Смит понимал, что подвергается сейчас смертельной опасности, но все-таки не мог подавить легкой довольной усмешки: ему удалось-таки проковылять эти шесть шагов, которые их разделяли. Он опустился на колени рядом со своим другом.
Движение отняло у него почти все силы, и он снова чуть было не потерял сознание, но усилием воли взял себя в руки, опустил ладонь на плечо Ярола и потряс его. Он не осмеливался говорить, но продолжал яростно трясти маленького венерианина и мысленно звать его, не зная, где среди этих деревьев теперь бродит его обнаженная душа и в образе какого зверя. Он наклонился над неподвижной златовласой головой друга и все звал и звал его, вкладывая всю энергию своего существа в этот зов, пока его снова не накрыло тошнотворной волной слабости.
Прошло много времени, пока ему не показалось, будто он услышал откуда-то издалека слабый отклик. Он снова принялся звать, еще сильней, еще энергичней, с опаской глядя в сторону пульсирующего пламени внутри храма; он боялся, что его безмолвные призывы могут быть услышаны тварью так же, как обычная речь. Но Ивала, видно, пресытилась и погрузилась в глубокий сон: интенсивность и ритм пульсаций оставались все такими же.
Вот ответный отклик снова коснулся его сознания, на этот раз он был гораздо более ясным. Он ощущал его, как рыбак ощущает рывки рыбы на другом конце лески, которая сначала сопротивляется, но наконец уступает и дает подтянуть себя все ближе. И вот среди зарослей леса показался полупрозрачный дух, словно облачко легчайшего дыма, — он подплывал все ближе и ближе, двигаясь крадучись, словно дикая кошка. Он мог поклясться, что в какую-то долю секунды увидел очертания осторожно ступающей по мху пантеры — словно облачко тумана, стелющееся низко над землей. Она повернула голову и посмотрела своими мудрыми черными глазами прямо на Смита. Это были глаза Ярола, да, совершенно точно, глаза его друга… и взгляд его нисколько не утратил своей человечности. Но было еще что-то в этом взгляде, и Смит почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Могло ли такое быть, возможно ли такое вообще?… Неужели слой человечности в сознании Ярола над его подлинной кошачьей натурой был таким тонким, что, даже когда он был содран, взгляд его оставался таким же, каким был всегда?
Но вот облачко зависло над распростертым телом венерианина. На мгновение оно обволокло его плечи, потом побледнело и исчезло, как бы всосалось в неподвижное тело. Ярол пошевелился. Трясущейся рукой Смит перевернул его. Длинные ресницы венерианина задрожали, он открыл черные раскосые глаза и уставился на Смита. И Смит смотрел на него, не уверенный в том, вернулась ли в тело друга его человечность, уж не пантера ли смотрит теперь на него, ибо взгляд Ярола всегда был таким.
— Как себя чувствуешь? — спросил он задыхающимся шепотом.
Ярол поморгал глазами, а потом улыбнулся. В глазах его мелькнул лукавый огонек. Он кивнул и сделал слабую попытку приподняться. Смит помог ему принять сидячее положение. Венерианин оказался орешком покрепче землянина. Он энергично задышал и скоро уже нашел в себе силы встать на ноги, да еще и Смиту помог, всем своим поведением демонстрируя глубокое и правильное понимание ситуации: как только он бросил взгляд на храм и увидел там белое пламя, ему стало все ясно. Он решительно мотнул головой.
— Сваливаем отсюда, и побыстрей!
Смит не услышал его, но догадался по губам. Повторять дважды ему было не надо: он повернулся в указанном направлении, надеясь, что Ярол знает, куда идти. Сам он был слишком изможден, ему просто ничего не оставалось, как только соглашаться.
Они пошли через лес, направление выбирал Ярол, он словно чуял, как надо выйти прямо к дороге, с которой они свернули, казалось, так давно. Через какое-то время, когда храм с его пламенем внутри скрылся позади, за деревьями, Смит услышал тихий голос венерианина; тот бормотал, словно про себя:
— Какого черта он позвал меня обратно… В лесу так здорово, прохладно и тихо… И помнишь всякое такое… отлично просто… убиваешь и ешь… ешь, а потом снова убиваешь… какого черта…
Он замолчал. Но Смит, ковыляя рядом со своим верным другом, все понял. Он понял, почему лес казался Яролу таким близким и знакомым, настолько знакомым, что он мог безошибочно определить правильную дорогу. Он понял, почему Ивала, пресытившись, даже не проснулась, когда у нее забирали обратно энергию, составляющую человеческую часть сущности Ярола, — она оказалась столь мала, что для нее это почти ничего не значило. В тот момент он еще глубже понял натуру венериан и помнил это с тех пор до самой своей смерти.
В чаще деревьев впереди показался просвет. Опираясь на плечо Ярола, Смит с облегчением увидел утонувшую в зеленоватом полумраке дорогу, дорогу к спасению, осененную сомкнувшимися высоко над ней кронами деревьев.
Волчица
Шум битвы за спиной стихал, уносимый ветром. Нордуэст Смит, хромая, брел на запад в последних отсветах гаснущего дня. За ним по камням тянулся четкий кровавый след, но Смит знал, что погоня скоро повернет назад.
Из последних сил он старался быстрее переставлять непослушные ноги — нужно было затеряться в серых просторах пустошей прежде, чем слетятся стервятники. Кровь на земле и отпечатки неверных ног укажут им путь и разожгут охотничий азарт, но вскоре они отступятся, не решившись следовать за ним далеко. Он криво усмехнулся этой мысли: впереди его отнюдь не ждало спасение, зато позади оставалась верная смерть. Впрочем, на пустошах он тоже почти наверняка умрет от голода, жажды или лихорадки, если только более страшная смерть не настигнет его раньше. Об этих серых землях рассказывают много странного…
Они простояли лагерем неподалеку несколько недель, но Смит никогда не забирался в холодную пустыню так далеко, как зашел теперь. За свою полную приключений и опасностей жизнь он усвоил твердо: если люди говорят о каком-то месте шепотом, рассказывают по вечерам у костров о нем жуткие истории, развязка которых остается неизвестной, если ни один человек туда ни ногой — в такие места лучше не ходить. Кого-то другого все эти недомолвки только раззадорили бы, подтолкнули исследовать загадочные края поближе. Но Нордуэст Смит успел повидать за свою переменчивую карьеру достаточно странных вещей, чтобы не соваться туда, куда опыт предшественников соваться не советует. За самыми невероятными легендами и слухами всегда стоит что-то реальное, дыма без огня не бывает.
Шум битвы был уже почти неслышен, вечерний бриз доносил с той стороны лишь глухой ропот. Преодолевая боль, Смит поднял голову и стал вглядываться в сгущающуюся тьму впереди. Ветер дохнул ему в лицо одиночеством и пустотой. Ничего человеческого не впитал этот ветер на своем пути — ни дыма очага, ни запахов крестьянского дома и хлева. Многие мили полета над пустошами ничем не окрасили его. Запах безлюдья резал Смиту ноздри, заставлял щурить зоркие глаза, бесцветные, как сталь. Серая, безликая плоскость простиралась перед ним насколько хватало глаз и сливалась с темным вечерним небом на горизонте. На скудной почве росли чахлая трава и низкий кустарник, изредка попадались корявые деревца. Тут и там, далеко друг от друга, темнели лужицы едкой соленой воды. Смит вдруг поймал себя на том, что настороженно прислушивается…
Когда-то, шептались у костров, много-много веков назад, здесь стоял огромный город, ныне стершийся из памяти. Что за люди или нелюди жили в нем, никому теперь не ведомо. Город простирался на многие мили, был он богат и влиятелен и тем нажил себе завистников. Однажды в долину пришел могучий враг и после нескольких кровавых битв сровнял город с землей. Теперь уже никто не помнит, чем жители города обидели своих недругов, но обида их, должно быть, была велика, ибо победители не только камня на камне не оставили от городских башен и домов, но и засыпали все на многие мили вокруг солью, чтобы надолго убить почву. И словно этого было мало, победители прокляли саму землю, на которой стоял город, поэтому до сих пор люди обходят это место стороной, сами не зная, что их отталкивает.
Это было в далеком прошлом, история не сохранила даже названия города. И победители, и побежденные канули в холодные воды забвения. Со временем в просоленных землях вновь возродилась жизнь, скудная растительность пустила корни на отравленной почве. Но люди по-прежнему не ходят здесь.
Говорят, что эта земля все же обитаема. Иногда из пустошей появляются волки и уносят детей, заигравшихся допоздна на улице. Иногда свежую могилу поутру находят раскопанной и пустой, и тогда из уст в уста начинают передавать слухи о призраках. Путешественники, которым доводилось ночью проходить вблизи пустошей, уверяют, что слышали голоса, доносившиеся оттуда. А те охотники, у кого хватило смелости ступить на соленые земли, преследуя добычу в подлеске, клянутся, будто слышали вой женщины-волчицы. Говорят, она носится по пустошам, нагая и дикая. Никто не знает, что стало с теми сорвиголовами, которые отважились забраться в глубь пустошей в одиночку. Проклятые земли — не для людей, а те, кто живет там, — не люди.
Когда Смит бежал в пустоши от кровавой бойни, он знал все это, но не слишком беспокоился. Легенды склонны преувеличивать. Однако в том, что за слухами все же что-то стоит, он не сомневался и с досадой поглядывал на пустую кобуру, висевшую на бедре. Он был совершенно безоружен — пожалуй, впервые за все те годы, которые сохранил в памяти. Так уж сложилось, что его жизненный путь по большей части проходил за пределами закона, а люди с такой судьбой не расстаются с оружием даже во сне.
Ну да что толку теперь сокрушаться… Он машинально пожал плечами, и тут же дыхание у него перехватило от боли. Порез на плече был глубоким, кровь до сих пор текла, хотя и не так сильно, как раньше. Рана закрывалась. Смит потерял много крови — его кожаная куртка со стороны раны заскорузла, ярко-алый след, тянувшийся позади, красноречиво говорил об этом. Боль в плече все еще яростно вгрызалась в него, но уже стала притупляться, словно серая давящая пустота вокруг впитывала ее.
Он медленно переставлял ноги, спотыкаясь на неровностях, а тонущая в сумерках равнина впереди колыхалась, будто море, вздымаясь чудовищными волнами; у горизонта она сливалась с чернотой неба… Потом земля из-под ног плавно взлетела ему навстречу, и он упал в ее объятия, неожиданно оказавшиеся мягкими.