Смит снова повернулся к камню. На этот раз он расставил ноги пошире, как следует уперся в землю и потянул плиту вверх. И камень поддался! Смит подналег, и камень медленно, мучительно высвободился из земляного ложа, где провел много веков. Земля сопротивлялась, но Смит раскачивал плиту, и дело двигалось. Одна сторона приподнялась немного и снова застряла. Плита накренилась. Смит потянул ее вверх — и она медленно стала валиться на землю. Тяжело дыша, он отступил назад и стал смотреть.
Огромная плита величественно падала пластом. Поток, исходящий из нее, дрожал и извивался, закручивался в воронки, пейзаж по ту сторону стеклянистого наваждения расплывался и дрожал. По воздуху, казалось, пробежала тревожная дрожь. Дома, смутно белеющие в темноте ночи, заколебались, словно подернутые рябью, и уши у Смита заболели от крика, слишком пронзительного, чтобы его можно было услышать. Невидимые писклявые призраки над головой затарахтели с утроенной силой. И наконец плита рухнула…
От удара о землю она раскололась. Длинные глубокие трещины зазмеились по ее поверхности, перечеркнув зловещий символ. Стеклянистый поток, исходящий из него, стал корчиться и извиваться, будто умирающий дракон, выгнулся дугой — и опал. И в следующее мгновение мир вокруг Смита стал рушиться. Откуда-то налетел могучий ветер, оглушительно взвыл, затянул дымкой земли вокруг. Белые дома растаяли, как дым, а женщина-волчица, должно быть, успела в последний миг прийти в себя, ибо Смит услышал ее страдальческий вопль, но не обернулся. А потом ураган, сдув все, что было вокруг, подхватил и самого Смита и понес его неведомо куда.
И пока Смит летел, он вдруг понял, что произошло и что творится теперь. Открывшееся ему знание не удивило его, словно ему и раньше все было известно. Все, кто населял пустоши, жили там благодаря покровительству могущественного проклятия, наложенного много веков назад, после того как пал город. Должно быть, проклятие это было воистину сильным, и наложить его мог только очень умелый и знающий маг. Вся равнина стала прибежищем нежити, враждебной людям. Злая воля древних окутывала эти земли, будто огромное покрывало. За много веков люди совершенно забыли о существовании столь могущественной магии, даже сказки и легенды не упоминают о ней.
И источник проклятия заключался в символе, начертанном неким магом на каменной плите. Письменность, к алфавиту которой принадлежит этот символ, придумана не людьми и ничего общего с человеческими языками не имеет. И поток, который бил из камня, был потоком чистого зла. Словно река, орошало оно просоленные земли. Русло этой реки постоянно менялось, и, если какое-то порождение зла оказывалось поблизости от нее, внутренняя злобная сущность нежити действовала на концентрированное зло потока будто магнит. Зло сливалось со злом, и невезучий призрак пустошей растворялся в блаженном небытии.
Но прежде ему приходилось пройти через причудливые метаморфозы. По мере того как порождение зла таяло в потоке, теряя собственную индивидуальность, и становилось все менее реальным, ему все яснее представали призраки разрушенного города.
Смит вспомнил спешащие куда-то толпы людей с бледными напряженными лицами и подумал, что их души, должно быть, были прикованы к месту гибели. Он вспомнил юного воина, бегущего в золотых сандалиях по улицам, воина, которым он сам становился на ускользающие краткие мгновения, и ту женщину в ярких, развевающихся на ветру одеждах… Что произошло с ними тогда, столетия назад? Возможно, проклятье затронуло и жителей павшего города, заставив их век за веком переживать тот страшный день. Но об этом Смит мог только догадываться.
Он многого не понимал до конца, а еще больше не понимал вовсе, и лишь в одном он был уверен: инстинкт, заставивший его повернуть против течения, не был навеян проклятием. Что-то в его крови — а кровь в его жилах текла не только человеческая — вывело его, как путеводная звезда, к источнику опасности. И еще он знал наверняка, что теперь, когда зловещий символ расколот, проклятие скоро рассеется и на бесплодные равнины хлынет живой, пригодный для людей воздух, живой ветер развеет все призрачные порождения тьмы, так долго укрывавшиеся здесь. Смит знал… знал…
Его кружило в сером вихре, ветер ревел в ушах, и новое знание покидало Смита. А потом он все-таки провалился в забытье…
Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится и что произошло. Все тело было тяжелым, будто налилось свинцом, то и дело его пронзала боль. Плечо тупо ныло. И ночь вокруг была темной, очень темной. Он воспринимал мир будто сквозь толстое покрывало, заглушавшее все ощущения. Смит больше не мог разобрать высоких, резких звуков пустошей и щекочущих запахов, доносимых ветром. Даже неумолчное щебетание над головой стихло. Даже запах самого места изменился. Смиту почудилось, что откуда-то издалека пахнуло дымом. И несмотря на притупившееся восприятие, что-то подсказывало ему, что равнины вокруг больше не были пустыми и безлюдными. Ощущение одиночества и заброшенности исчезло. В воздухе сквозил едва заметный запах жизни. Милые ненавязчивые ароматы цветов и дыма домашнего очага окрасили его.
— …Должно быть, волки ушли, — говорил кто-то у Смита над головой, — Вот уже несколько минут, как вой прекратился, — заметили? А с тех пор как мы забрались в эти проклятые края, они выли беспрерывно. Прислушайтесь!
Смит с трудом повернул голову — та отозвалась новой вспышкой боли — и открыл глаза. Вокруг него стояли несколько человек. В тот момент, когда он приподнял веки, все они как раз подняли головы и стали настороженно вглядываться в даль. Смит не мог их толком рассмотреть — теперь, когда он перестал быть волком, ночь для него снова была черна, как для всех. Он заморгал, отчаянно желая вернуть ту былую ясность зрения, но, конечно, ничего не добился. И все же он чувствовал, что уже видел этих людей. На одном из них была белая меховая шапка.
Один из незнакомцев ткнул пальцем, указывая на что-то, чего Смит видеть не мог:
— А парень, похоже, побывал в той еще переделке. Вон у волчицы-то как горло разодрано… И повсюду волчьи следы… Да их тут сотни! Я вот думаю, а что…
— Беду накличешь, — резко оборвал его главарь в белой шапке. — Это оборотни, уж поверь. Я бывал здесь, я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то видел того волчару. Того, здоровенного, с белыми глазами. Господи боже! Я эти глаза век не забуду!
Смит пошевелился и застонал. Охотники тут же посмотрели на него.
— Глядите, он приходит в себя! — сказал кто-то, и сквозь боль Смит смутно почувствовал, как чья-то рука помогла ему приподнять голову.
Охотник сунул фляжку в его пересохшие губы и влил ему в рот нечто горячее и крепкое. Смит открыл глаза. Главарь в белой шапке стоял, наклонившись над ним. Их взгляды встретились. Глаза Смита были почти бесцветными, как светлая сталь.
Охотник отпрыгнул так резко, что половина содержимого фляжки вылилась Смиту на грудь. Человек истово перекрестился, рука его дрожала.
— К-кто… кто ты такой? — спросил он срывающимся голосом.
Смит криво усмехнулся и закрыл глаза.
Песенка в минорном ключе
Склон холма под ним, сплошь покрытый клевером, казался таким теплым в лучах солнца. Лежа на спине, Нордуэст Смит потерся спиной о землю и закрыл глаза, дыша так глубоко, что ремень наплечной кобуры с бластером сдавливал ему грудь; он всем существом своим впивал благоухание Земли и запах клевера под жарким солнцем. Здесь, на этих холмах, лежа в тени ивы и опустив голову на густой ковер клевера, словно на колени Земли, он дышал глубоко и свободно, правой рукой гладя траву с таким чувством, с каким ласкают возлюбленную.
Сколько времени — сколько долгих месяцев, бесконечно долгих лет — он ждал этого момента? Нет, не надо думать об этом сейчас. Не надо вспоминать темные пространства космоса с его космическими трассами, или красноватые шлаки марсианских пустынь, или серые сумерки сплошь покрытой туманом Венеры, когда он мечтал о Земле, которая изгнала его из своих пределов. И он лежал с закрытыми глазами, и солнечный свет, казалось, пропитывал его насквозь, и стояла полная тишина, разве что ветерок шуршал листьями травы да какое-нибудь насекомое шебуршалось поблизости. О, эти жестокие, пропахшие кровью и потом годы за его плечами, ведь судьба могла сложиться и так, что он никогда бы не знал их. Если б не бластер, врезавшийся теперь ему в ребра, он снова почувствовал бы себя ребенком, он был бы чист, он был бы таким же, как и много лет назад, когда он еще не нарушил закон в первый раз, когда он еще никого не убил.
Никто из ныне живущих не знал, кем был тогда этот мальчик, каким он был. Даже всезнающая и вездесущая Патрульная служба. Даже Ярол, венерианин, который был его самым близким другом в течение всех этих долгих и буйных лет. Да, этого теперь никто не знает. Как и не знает никто ни его настоящего имени (он ведь не всегда носил свое нынешнее имя — Смит), ни места, где он родился и рос, ни его первого страшного проступка, в результате которого он оказался так далеко от Земли, так долго блуждал окольными путями, которые в конце концов привели его сюда, в эту холмистую местность, в эту долину, сплошь покрытую клевером, на Землю, на которую ему было навсегда запрещено ступать.
Он расцепил руки, сведенные под головой, перевернулся, положил изуродованную шрамом щеку на ладонь и улыбнулся. Да, он лежит теперь на Земле. Теперь для него это не далекая зеленоватая звездочка в черном небе, но теплая почва, и молодые побеги клевера касаются его щеки, они так близко, что ему видны и его тоненькие зеленые стебельки, и листочки в виде трилистника, и влажные зернышки земляного покрова. Вот пробежал муравьишка, покачивая антеннами усиков, совсем рядом возле щеки. Нет, лучше даже не смотреть, лучше просто лежать, словно дикое животное, впитывать в себя лучи солнца и ощущать тепло земли слепо, без слов, без мыслей.
Теперь он не Нордуэст Смит, изгой с израненным лицом, с израненной душой, флибустьер космических трасс. Теперь он снова маленький мальчик, и вся жизнь для него еще впереди. Там, на самой вершине холма, стоит дом с белыми колоннами, с прохладными верандами и белыми занавесками, которые слегка шевелятся от порывов ласкового ветерка. Из дома слышны такие знакомые, такие милые голоса. И среди них голос девочки, волосы которой как эти солнечные лучи. Она стоит там, за дверью. Она смотрит на него, и глаза ее полны слез. Он лежит тихо, не шевелясь, он весь там, в прошлом.
Это так странно, он так ясно все это видит… а ведь от дома вот уже двадцать лет как не осталось даже пепла, а девочка… девочка…
Он снова резко перевернулся и открыл глаза. Что толку теперь вспоминать о ней. С самого начала он совершил роковую ошибку, теперь он знал это. Если бы случилось чудо и он действительно снова стал тем мальчиком, но знал все, что знает теперь, он все равно совершил бы ту же самую ошибку и рано или поздно случилось бы то, что случилось двадцать лет назад. Он родился в жестокий век, когда мужчины силой брали все, что им хотелось, не обращая внимания ни на какие законы. Повиновение было не для него, это было противно его природе, поэтому…
Все так же ясно, как и тогда, в тот роковой день, когда это случилось, он почувствовал все ту же волну гнева и отчаяния, захлестнувшую его, он увидел, как дергается в неопытной руке его бластер, услышал шипение смертельного заряда, устремившегося прямо в ненавистное ему лицо. Он не испытывал никакого сожаления даже теперь, ему было нисколько не жаль того человека, первого человека, которого он убил. Но вместе с дымом этого рокового выстрела уплыл из его жизни и дом с колоннами, и счастье, которое он мог бы иметь в будущем, и сам этот мальчик — он погрузился в пучину несчастий, как Атлантида в океанские пучины, — и девочка с золотистыми, как солнечные лучи, волосами, и многое, многое другое. Это должно было случиться, он знал это. С таким человеком, как он, с таким характером, это должно было случиться непременно. Если бы даже он сумел вернуться назад и начать все сначала, история его жизни была бы в точности той же самой.