Смит, слушая эту изысканную, витиеватую речь, эти мелодичные звуки верхне-венерианского наречия, не верил своим ушам. Несмотря на то что она говорила по-английски, подобная речь казалась более уместной в устах этой богини. Такие уста, думал он, не способны произносить ничего, кроме чистой музыки, а вот английский — язык вовсе не музыкальный и звучит грубо и варварски.
Но объяснить самому себе иллюзию Ярола он не мог. Его глаза по-прежнему видели огненно-рыжие волосы красавицы и ее золотистое тело. И никакое даже самое изощренное воображение не могло превратить его в белоснежное тело с черной гривой волос, как утверждал его товарищ.
Улыбка тронула нежные губы хозяйки, когда она услышала речь Ярола. Она отвечала им обоим одновременно, но Смит слышал ее слова на английском, в то время как в ушах Ярола, как он теперь догадывался, слова ее звучали на ритмичном и музыкальном верхне-венерианском.
— Я — Красота, — сказала она ясно и безмятежно. — Да-да, я и есть воплощенная Красота. Меня зовут Ивала. И пусть не возникнет между вами раздор, поскольку каждый человек слышит меня на том языке, на котором говорит его сердце, и видит меня в том образе, который близок его душе. Ведь я — то, что желает всякий, воплощенное в едином существе, и нет другой красоты, кроме меня.
— А те… другие?
— Я — единственный обитатель здешних мест, а вы видели только мои тени, которые вели вас окольными путями сюда, чтобы вы могли предстать пред очами Ивалы. Если б сначала вы не увидели эти отражения моей красоты, полнота ее, которую вы созерцаете теперь, ослепила и убила бы вас. Возможно, чуть позднее вам удастся увидеть меня еще более ясно. Я живу здесь одна. Кроме вас, ни одного живого существа нет в моем лесу. Все, все — иллюзия, все, кроме меня. Но разве этого не достаточно? Можете ли вы еще чего-нибудь желать от жизни или смерти, кроме того, что вы созерцаете теперь?
Вопрос этот сопровождало дрожащее эхо, словно завершающий музыкальный аккорд, и им обоим было совершенно ясно, что нет, большего желать они не могли. Этот сладостный, божественный, негромкий голос, почти шепот, звучал в их ушах чистейшей, волшебной музыкой, и, слушая его, они не испытывали никаких чувств, кроме благоговения перед красотой, которую они созерцали. Она обрушивалась на них, словно жаркие волны, испускаемые этим воплощенным совершенством, обволакивала их, и ничто в целой Вселенной для них теперь не существовало, кроме Ивалы.
Созерцая эту неземную красоту, Смит ощущал благоговение, обожание, это чувство изливалось из него, как изливается кровь из вскрытой тугой артерии. Но странно, это чувство делало его все слабее и слабее.
Где-то в глубинах подсознания Смита все-таки шевелилось легкое беспокойство. Он пытался бороться с ним, чтобы не расплескать то экстатическое обожание, которое он чувствовал сейчас, но никак не мог подавить его. Постепенно эта тревога пробивалась сквозь многочисленные слои его подсознания, пока не пробилась в сознание, и легкая дрожь беспокойства пробежала по нему, нарушая то совершенно безмятежное состояние транса, в котором он пребывал. Это было безотчетное беспокойство, но оно как-то было связано с теми животными, которые мелькали перед его взором в лесу на пути к храму. Но действительно ли он их видел, или их образы были порождены его воображением? А еще он вспомнил старую легенду, широко известную на его родной старушке Земле. И как он ни старался избавиться от этого воспоминания, изгнать его из памяти, ему это не удавалось: легенда о какой-то очень красивой женщине и мужчинах, превращенных в животных. Он никак не мог связать все это в единое целое и одновременно, как ни хотел, не мог избавиться от этого навязчивого воспоминания; оно беспокоило его, но все время ускользало, и он никак не мог сосредоточиться на нем, и это терзало его, крича об опасности столь настойчиво, что с бесконечным отвращением и неохотой разум его все-таки вернулся к тому, для чего и был предназначен изначально: к умственной деятельности. Смит стал думать.
Ивала почувствовала это. Она почувствовала ослабление потока жизненной энергии восторженного обожания, изливавшегося на нее. Ее бездонные глаза заглянули в его глаза, ослепив его вспышкой необыкновенной голубизны, и лес вокруг него покачнулся от мощного удара этого света. Но где-то в глубине сознания Смита, там, где находились его рефлексы, где было хранилище его чисто животных инстинктов, был спрятан мощный фундамент: дикая и свирепая мощь, которую не могла одолеть ни одна противоборствующая сила, с которой он когда-либо встречался на своем пути. То же случилось и с самой Ивалой. Настойчивый шепот тревоги, которая своими корнями уходила глубоко в это незыблемое основание, не прекращался. «Что-то здесь не так. Я не должен позволить ей так просто поглотить меня еще раз. Я должен знать, что все это значит…»
Он прекрасно осознавал необходимость этого. И вдруг Ивала подняла свои прекрасные, нежные руки и отбросила назад густые пряди волос, которые завесой прикрывали ее золотистое тело. И все, что было вокруг нее, торжествуя перед этой дивной красотой, засверкало, засияло с ужасающей силой. Сознание Смита не выдержало этого напора и погасло, как гаснет свеча от порыва ветра.
Казалось, прошла целая вечность, когда сознание внезапно снова вернулось к нему, но это было не его прежнее сознание, а нечто такое, что можно было назвать притупленным, слепым знанием того, что происходит вокруг него и в нем самом. Так животное может сознавать мир, но ни на йоту не обладать самосознанием. И в центре его вселенной теперь жарче всех сияло только одно солнце — его чувство благоговения перед чистой красотой. Оно горело в нем и поглощало его, как пламя поглощает топливо, истощая всю его энергию. Беспомощный, лишенный тела, он изливал свое благоговение, поглощаемое ненасытным сиянием, и, изливая свое чувство, он понимал, что увядает, слабеет и постепенно исчезает, погружаясь все ниже и ниже уровня человеческого существа. В своем притупленном сознании он не делал никаких попыток понять, что происходит, он только чувствовал, как постепенно вырождается, словно ненасытное желание непрерывно чувствовать восхищение, которое поглотило Ивалу и теперь поглощало его, высасывало из него все, что оставалось в нем человеческого. Даже мысли его она высасывала, и, по мере того как она опустошала его, он уже не мог подобрать слов, чтобы обозначить свои ощущения, и разум его воспринимал и представлял себе формы и картины на уровне гораздо ниже уровня человеческого мышления.
Он стал неосязаем. Он стал темным, невыразительным воспоминанием, бестелесным, неразумным, зато полным странных, алчных ощущений… Он помнил бег. Он помнил темную землю, упруго отскакивающую назад от его летящих ног, резкий ветер в ноздрях, насыщенный множеством запахов, тысяч и тысяч ароматов самых разнообразных вещей. Он помнил стаю, лающую и рычащую вокруг, воющую на морозные звезды, и свой голос, вплетающийся в голоса остальных в восторге, переполняющем его горло. Он помнил сладость теплого свежего мяса, рвущиеся под его острыми клыками ткани, горячую кровь на языке. Он помнил еще кое-что, но не так уж много. Горячее, жадное желание, восторг погони и чувство удовлетворения — все эти воспоминания всплывали, и снова тонули, и опять всплывали в его памяти, почти не оставляя места ни для чего другого.
Но постепенно его сознание наполнилось смутными и беспокойными отголосками чего-то другого, кроме мыслей о голоде и насыщении. Это было неосязаемое, тусклое и расплывчатое знание о том, что в каком-то отдаленном мире он был… другим. Теперь он стал кем-то, кто больше его воспоминаний, больше, чем просто память о таких понятиях, как охота, гон, убийство и насыщение, простые действия, которые выполняло его давным-давно потерянное тело. Пусть так — но все-таки когда-то он был другим. Он был…
Внезапно сквозь этот порочный круг воспоминаний прорвалось знание о тех таинственных силах, которые сейчас были рядом с ним. Он сознавал присутствие этих сил, не обладая никакими физическими ощущениями, у него их просто не было и быть не могло. Но его оцепеневший, неповоротливый и притупленный разум понимал, что они здесь — и знал, что они такое. В своей памяти он нашел то неприятное, даже противное и вместе с тем волнующее кровь ощущение человеческого запаха, он чувствовал, как высунулся его язык между клыками, с которых капала слюна; он вспомнил чувство голода, подавляющее все остальные ощущения.
Сейчас он был слеп и не имел никакой формы. Он существовал в этой бесформенной пустоте и ощущал присутствие этих сил только тогда, когда они сталкивались с его ощущениями, вторгались в его память. Но тут он почувствовал присутствие неких других сил, нет, не сил, а людей. От них к нему протянулась ниточка понимания, протянулась и коснулась его, словно этот кто-то знал, что он здесь, словно кто-то понимал, что он близко. Они тоже ощущали его присутствие, алчные и голодные, они затаились, они крались за ним, они выслеживали его. И вдруг откуда-то из-за пределов серой пустоты, где он теперь существовал, голос отчетливо произнес:
— Смотри-смотри! Нет, уже пропал, но мне только что показалось… да нет, не показалось, я точно видел волка…
Эти слова взрывались у него в сознании с силой разрывной пули, поскольку в этот момент он понимал. Он понимал то, что говорил этот человек, он помнил, что когда-то это был и его язык, — и он понял, чем он стал теперь. Он также знал, что эти люди, кто бы они ни были, идут туда, где их ждет страшная опасность, которой он сам не смог избежать, и страстное желание предостеречь их нахлынуло на него, как огромная волна. И только тогда он ясно понял, и это понимание оформилось словами человеческой речи, что его не существует, что он представляет собой всего лишь воспоминание некоего волка. Он был когда-то человеком. Теперь он лишь идея волка — зверя, душа его ободрана слой за слоем, лишена всего человеческого, и в ней теперь осталась только самая сердцевина дикого животного, которая живет в каждом человеке. Его захлестнула волна стыда. Он забыл о людях, он забыл человеческую речь. Он растворился в волчьей памяти и теперь испытывал самый обычный человеческий стыд.
Но сквозь помутившееся сознание стал пробиваться еще более сильный импульс. Где-то в пустоте прозвучал зов, который беспрепятственно достиг его. Кто-то звал его так громко, что все его неопределенное, тусклое существо стремительно развернулось и понеслось туда, откуда слышался этот зов.
А яркий свет все сиял и сиял. В самом центре вселенской пустоты он пылал, он звал его, он повелевал, обольщал. И всем своим существом он отзывался на этот зов, ибо в этом сиянии было нечто такое, что пробуждало его самые сокровенные желания. На память ему пришла мысль о еде — горячая струя крови, кости, хрустящие в его крепких зубах, сладость теплого, жесткого мяса, в которое вонзились его клыки. Желание еще раз ощутить все это мощным потоком захлестнуло его, оставив совершенно опустошенным… Он продолжал погружаться в глубины подсознательного, он уже миновал уровень волка и опускался все ниже, все ниже…
И вдруг, словно резкий удар кинжала, пробивая обволакивающее его забвение, его пронзил ужас. Понимание происходящего осветило его разум, словно вспышка молнии, которая прорвалась откуда-то из давно потерянной человечности. Это был последний трепет его существа, осветивший мрак, в который он погрузился. И из самой основы его существа, незыблемой, как скала, основы его сущности, составлявшей его силу, из самой сердцевины его сути, из основания, которое залегало даже ниже, чем уровень волка, даже ниже, чем то состояние забвения, куда его сейчас постепенно засасывало, — оттуда возгорелась искра непокорности, возмущения и желания дать отпор.
До этого момента он беспомощно барахтался и нигде не мог обрести точку опоры, чтобы начать борьбу. Но теперь, когда его ситуация быта почти безнадежна, когда последние остатки сознания улетучивались из него и незыблемая скала его существа была обнажена, лежала голая, из-под нее вдруг забили свежие ключи его силы, его первозданной дикости, и, опершись на эту последнюю твердыню его самости, которая звалась Смитом, он сделал прыжок. Он поднял мятеж и всей своей волчьей натурой, которая была той почвой, где коренилась его душа мужчины, он принял бой. Он дрался, как волк, с жестокостью и яростью зверя и силой мужчины, обретя опору и поддержку в крепости его сути, которая составляла основу обоих сторон его существа: животного и человеческого. Пространство вертелось вокруг него, пылая алчными огнями, ослепляя чернотой забвения, яростное и жадное, и присутствие Ивалы подогревало эту ярость.
Но победа склонялась на его сторону. Он знал это и дрался еще яростнее — и вдруг почувствовал, как его противник стал отступать, сдавать позиции. И еще он почувствовал, что он снова обладает сознанием, слепым сознанием, но все же сознанием, — он снова почувствовал себя человеком. Он лежал на мягком ковре мхов, как лежит мертвый, все его тело, каждый член, каждая мышца были ужасно слабы. Но жизнь возвращалась к нему, она текла в него и заполняла его тело, как пустой сосуд заполняет вино, и человеческая природа вливалась обратно в его иссушенное сознание, в его иссушенную душу. Какое-то время он лежал не шевелясь, собираясь с силами. Его власть над собственным телом была столь слаба, что порой ему казалось, будто он плывет по течению и должен изо всех сил бороться, чтобы вернуться обратно. Наконец, с безмерным усилием, ему удалось поднять веки: он лежал с открытыми глазами, неподвижно, как мертвый, и смотрел прямо перед собой.
Перед ним стоял храм из белого мрамора, в котором обитала сама Красота. Но не в безумную красоту Ивалы он вглядывался столь пристально. Он прошел сквозь пламя опасностей, которым она подвергла его, и теперь видел ее такой, какова она была на самом деле, — монстром, который принимал любое обличье, приятное каждому существу, которое созерцало ее, все равно — человек это или зверь. Нет, сейчас она вообще не имела никакого обличья, она явилась ему в виде яркого алчного пламени, пылающего внутри храма. Пламя было живым, оно дрожало, оно трепетало, оно жило, но в этом божестве не осталось и следа человеческого облика. Оно вообще не имело в себе ничего человеческого. Это была столь чуждая жизнь, что он удивлялся, как же это глаза его могли увидеть в ней воплощенную красоту Ивалы. И даже в самых глубинах своего падения, в минуты наибольшей опасности для его существования, он нашел время для того, чтобы сожалеть о том, что эта красота уходит от него, — эта совершенная во всех отношениях иллюзия, которой никогда и нигде не существовало на самом деле, кроме как в его мозге. И он знал, что, пока горит в нем жизнь, он никогда не забудет ее улыбку.
Там светилось нечто, исток чего был столь ужасно далек. Он подумал, что сила этого нечто вступила в контакт с его мозгом, буквально вцепилась в него сразу же, как только он попал в поле его действия, отдав ему приказ видеть его в столь привлекательной форме, которая для него означала одно: желание его сердца. Должно быть, эта сила проделывала подобные штуки с бесчисленным количеством других существ — он вспомнил видения, преследовавшие его в лесу, когда ему казалось, будто он видит различных зверей, исчезавших сразу, как только он обращал на них внимание. Ну что ж, он тоже получил возможность стать одним из них, он это уже знал. И теперь он понимал, почему в глазах этих животных мелькали предостережение и мука. Он вспомнил и развалины, которые встречались им на пути к храму. Какая раса обитала здесь когда-то, внедряя достижения своей цивилизации, культивируя эти тихие, чистые леса и светлые поляны в окружении диких и алчных первобытных джунглей? Возможно, это была человеческая раса, обитавшая вдали от остальной Солнечной системы под этими тихими деревьями, пока не пришла Ивала Разрушительница. А может, и какая-нибудь другая, не человеческая раса ведь он знал теперь, что для любого живого существа, любого создания у нее было свое обличье: воплощение мечты каждого отдельно взятого существа.
Потом он услышал голоса, и после многих безуспешных попыток ему удалось повернуть голову, лежавшую на подушке из мягкого мха, чтобы посмотреть, кому они принадлежат. Если бы он только мог, он бы немедленно встал, когда увидел, кто это, но жуткая слабость сковала все его члены, лежала на нем страшным грузом и не давала даже пошевелиться. Перед ним стояли те самые люди, которых он видел (или только слышал? Или всего лишь ощущал их присутствие?), когда находился в обличье зверя, — это были трое работорговцев с их корабля. Должно быть, они пошли вслед за ним и маленьким венерианином вскоре после их ухода, и теперь никто не может сказать, какие темные побуждения руководили ими, поскольку чары Ивалы настигли их и для них уже через несколько минут закончится человеческое существование. Они стояли перед храмом один подле другого, и на лицах их сиял исступленный, почти священный восторг. Все ясно, на их лицах сияло отраженное великолепие неземной красоты Ивалы — хотя сам он видел лишь пламя.
Тогда-то он и догадался, почему Ивала отпустила его так неожиданно во время их отчаянной схватки. Приближался свежий корм для ее бездонной утробы, новая, свежая струя благоговения, чтобы утолить ее ненасытную жажду. Она отвернулась от уже опустошенного, высосанного почти без остатка Смита, от его иссякших источников, чтобы припасть к новым, еще полным энергии. Он смотрел, как они стоят там, опьяненные ее красотой: они ведь видели перед собой прекрасную женщину, дивное тело которой было слегка прикрыто густыми прядями длинных, сбегающих вдоль ее обворожительных форм волос… а для него это были всего лишь чистые языки пламени, вот и все.
Но он видел кое-что еще. Возле этих трех восхищенных, восторженных фигур, стоящих перед храмом, он смутно видел… что же это? Да это отраженные образы их самих, пляшущие в воздухе! Размытые очертания колыхались… После того, через что он только что прошел, он стал обладать особым зрением и теперь мог видеть сквозь живую плоть, и он смотрел на это пляшущее в воздухе мерцание и понял наверное: это образы сущностей всех троих, ставшие теперь каким-то странным образом видимыми, стоило ему только воскресить в памяти зов Ивалы.
Да, это сущности, имеющие форму людей. Они тянулись к Ивале, пытаясь оторваться от своих тел, своего жилища, в страстной жажде покинуть его, будто они теперь отрекались от самих себя, обрывали все корни, связывающие их с собственной плотью, и желали только одного: слиться с воплощенной красотой, которая звала их к себе, и зову ее противостоять было невозможно. Все трое стояли неподвижно, на лицах читался неописуемый восторг, они совершенно не сознавали, что к душам их уже прикован прочный якорь, что их тащат, как бычков на веревочке, все ближе к неминуемой пропасти.
Потом Смит увидел, что человек, который стоял к нему ближе всех, упал на колени, задрожал и повалился на мох. Какую-то минуту он лежал неподвижно, а в это время от его тела, дергаясь и извиваясь, пытался оторваться полупрозрачный дубликат — его сущность, и вот последним мощным рывком он освободился и поплыл по воздуху, подобно клубу дыма, прямо в раскаленную добела внутренность храма. Сияние, исходящее изнутри, жадно засосало его, вспыхнув при этом еще ярче, будто туда кто-то подбросил топлива.