– Ну, у той – из ховринского особняка. Которая на клавикордах учит.
– Так она не Жанета, она Тереза.
– Один черт. Дура девка. Кормиться только тем, что учишь на клавикордах изображать и песенки петь, а дельного ремесла не знать, – такое только французишкам на ум взойдет, – сказал Архаров. – Вот, возьми, отдай этой своей Жанетке, или как там ее, на первое обзаведение. Пусть хоть лавчонку модную откроет, что ли, с пудрой, помадой. Все кусок хлеба…
И показал на лоханку, так и стоящую под стулом.
Левушка не поленился, нагнулся, вытащил ее, снял тряпицу и ахнул.
Там лежали золотые кольца, кресты с камушками, цепочки, зарукавья – и все это вперемешку с серебром.
– Т-ты хочешь, чтоб я все это свез Т-терезе?..
– Именно так.
– Николаша, ты влюблен! – воскликнул Левушка.
– Какое там влюблен. Жаль девку, вот и все. Одна на чужбине. И вернуться-то дуре, поди, некуда. Скажи – пусть не боится, вещицы недели две в уксусе пролежали.
Если бы самому Архарову кто-либо сказал эти слова так, как он сам их произнес, то Архаров прищурился бы с великим подозрением. Но Левушка не умел понимать намерений по скорости голоса, его оттенкам и сопровождающим речь взглядам.
– Две недели? А где они раньше были?
– Где были – там их нет.
Левушка подозрительно уставился на приятеля – откуда у него этакое сокровище?
– Николашка, ты что, в митрополитов сундук лапищу запустил? – с комическим ужасом предположил Матвей.
Архаров не возразил, и тогда на докторской физиономии отобразился настоящий, неподдельный ужас.
Но Матвей уже уразумел, что в сомнительных случаях капитан-поручик Архаров сам себе законы пишет, и до поры промолчал.
– Так это свечные? Не твои? – очень недоверчиво спросил Левушка. – Это как же, Николаша?..
– Ну, ты, брат, того… – наконец неодобрительно заметил Матвей.
– Стану я своим жалованием с чужой девкой делиться. Ладно бы еще с ней побаловался… Я думал, для твоих разлюбезных мортусов деньги потребуются, тюремное житье им облегчать, ну и взял. Ты вот не догадался, что им помощь понадобится… Отдай ей как от себя, понял? – приказал Архаров. – Меня не поминай. И растолкуй, что это – на дело. Лавку там открыть, мастерскую, как все француженки… или замуж пускай выходит… И уезжает. Понял?
Матвей присвистнул.
Много он в жизни повидал, и самые знатные дамы, бывало, под пресловутым покровом ночного мрака к нему за врачебной помощью езжали, и знал он, что когда вот этак начинают спешно возводить стенку между мужчиной и женщиной, ничего путного из такой стенки обычно не выходит…
– Понял, – и Левушка вздохнул.
– Нехорошо, Николаша, – неуверенно сказал Матвей. – Не твое же. Вроде бы грех…
– А ты мне не поп, чтобы грехов не отпускать.
Спорить с ним ни Матвей, ни Левушка не рискнули.
Вещицы увязали в чистую тряпицу. Получился опрятный узелок.
Два дня спустя, когда выдалось свободное время, Левушка принарядился, велел себя побрить и причесать в две букли, извел полфунта душистой пудры на прическу, даже пошлепал по щекам пальцем, вымазанным в румянах, потом приказал, чтобы ему оседлали Ваську, и в превеселом расположении духа отправился в Зарядье.
По дороге он размышлял весьма возвышенно.
Коли француженка вдруг полюбилась Архарову, коли он наметил ее себе в любовницы – так подпоручик Тучков не имеет права становиться на дороге у боевого товарища. Даже коли сам бы втюрился по уши. Левушка даже несколько пожалел, что в его сердце не вспыхнула пылкая страсть, от коей он бы с таким мужественным благородством отказался ради Архарова. И он положил себе хоть как-то замолвить за приятеля словечко – понимая, сколько трудно будет Архарову добиться благосклонности своей любезной, Левушка вздумал как можно более облегчить задачу.