– Ну, сам напросился! Ступай, мне сейчас недосуг, письма надобно диктовать, государыня ждет победных реляций, а решение мое вскоре узнаешь.
– Так им в тюрьму не возвращаться? – упрямо переспросил Архаров.
– Пусть службу свою пока не бросают. А ты составь список, дашь мне.
– Тучков, перепиши их всех, – тут же переадресовал поручение Архаров, ища взглядом в толпе Левушку.
– Честно, говоришь, служили? – переспросил Орлов. – И драться умеют?
– Честно служили. И драться умеют.
– Ох, Архаров, не быть тебе при дворе, – вдруг заявил граф. – Не говорун ты, нет чтобы риторически, с вдохновением рассказать… Ну, знаю я теперь, как с вами быть, братцы. Коли что – не прогневайтесь!
И, резко повернувшись, исчез в освещенных дверях, а лакей поспешил следом.
– Сдается, вас на службу возьмут, – сказал тогда Архаров.
И тогда лишь к нему вышел Левушка.
Архаров и Левушка, сидя на тюфяках, обувались, чтобы пойти завтракать, а Матвей Воробьев пугал офицеров докторскими байками про ожившие чумные трупы, когда Левушкин взгляд скользнул под соседний стул – и там остановился, а рожица отобразила недоумение.
– Что это у тебя, Николаша? – спросил Левушка, тыча пальцем под стул, рядом с которым стоял архаровский баул, так что это пространство, огороженное изголовьем тюфяка, баулом и стенкой, как будто все принадлежало Архарову.
– А что?
– Лохань какая-то под тряпицей, – встав и потопав, чтобы ноги удобнее обустроились в башмаках, сказал Левушка.
– Какая еще лохань?
Левушка нагнулся и тут же, морща нос, выпрямился.
– От чумы, что ли, оберегаешься?
Никодимка, посреди гостиной бривший Артамона Медведева, смахнул с бритвы пену и тоже подошел поглядеть. Даже опустился на четвереньки, держа при этом бритву на отлете.
– Уксус, – доложил он. – Только весь высох.
– Вспомнил, – буркнул Архаров. – Кыш отсюда.
На дне лоханки лежали драгоценности из сундука, прихваченные, чтобы как-то облегчить жизнь мортусам – на случай, если их вернут в тюрьму. Архаров держал их наготове до последнего – до того вечера, когда Орлов определенно пообещал мортусов, участвовавших в поимке мародеров, не возвращать в тюрьму, а пристроить к делу. И составленный Левушкой список уже лежал в еропкинском кабинете.
Архаров знал одну малоизвестную истину: дважды карать за один и тот же грех плохо, но дважды вознаграждать за одно и то же доброе дело – может, даже и хуже. Если, скажем, Господь сам вознаградит несоразмерно доброму делу – на то его воля, а человеку надобно быть осторожнее, дабы ближние не избаловались и не принялись клянчить награду еще и в третий раз.
Граф Орлов уже довольно отплатил бы мортусам за труды и отвагу, избавив их от заключения и вернув в общество, определив на места, где они смогут честно прокормиться. Доплачивать к графскому благодеянию, как рассудил Архаров, незачем, и так изрядно. Но не себе же брать сундучные сокровища! И не сдавать же их теперь в казну, когда сундук давно уже принят, описан и оприходован! Вот сраму было бы… И не за окошко же швырять…
Он крепко задумался – и раздумье продолжалось до самого того мига, как Архаров вдел в рукава мундир и привесил сбоку шпагу.
Почему-то именно шпажный эфес под левой ладонью пробудил некое воспоминание – словно бы однажды уже приходилось вот так решать, и поступать яростно и безумно, имея опору в шпаге…
Мысль, посетившая архаровскую голову, была воистину безумна – никаким здравым смыслом ее не оправдать. А тем не менее он обрадовался найденному выходу из положения – точнее, сказал себе, что радуется только удачному выходу из нелепого положения, только способу избавиться от незаконно присвоенного имущества, хотя примешивалось что-то иное, а что – один лишь шпажный эфес, должно быть, знал, но он молчать умеет.
Медведев тем временем предупредил, что сразу после завтрака – всем внизу собираться, и ушел вслед за прочими офицерами. Убрался и Никодимка с цирюльным прикладом.
В гостиной остались Архаров, Левушка и Матвей.
– Тучков, ты у той Жанетки бываешь? – вдруг спросил Архаров.
– У которой Жанетки? – удивился Левушка. Женщины или девицы с таким именем он в Москве не знал.