Она ощущала первые предостерегающие вспышки, яркие, как само солнце, и болезненное покалывание в голове. Но она продолжала работать, несмотря на боль.
Вскоре Глазастая и Мать покрыли всё свободное место вокруг себя — камни, кости, кожу и даже сухую пыль — быстро сделанными рисунками скачущих газелей и высоких жирафов, слонов, лошадей, антилоп канн.
Увидев, что делали Глазастая и Мать, другие были сразу же очарованы этим и попробовали им подражать. Постепенно повсюду появились новые изображения, и вокруг маленькой общины запрыгали животные цвета охры, полетели копья из сажи. Казалось, в мире появился новый слой жизни, покров мысли, который изменял всё, чего касался.
Для Матери это означало могущество нового рода. Когда она признала, что образы, которые она видела в своей голове, совпадали с окружающим миром, то начала понимать, что находилась в центре мировой сети причинно-следственных связей и контроля над ней — словно вселенная людей и животных, камней и неба представляла собой всего лишь карту, которая была частью её собственного воображения. И теперь, благодаря новому приёму, который придумала Глазастая, появился совершенно новый способ выразить эти связи и эту возможность контроля. Если она создавала образ лошади в своей голове, а потом переносила его, застывший, на камень или на кусок кожи, то получалось, будто она завладевала им навсегда — и неважно, что при этом животное продолжало беспрепятственно скакать по сухим равнинам.
Многие люди боялись новых образов и тех, кто их создавал. Сама Мать стала слишком сильной, чтобы ей можно было бросать вызов; мало кто выдержал бы пристальный взгляд пустых глазниц того черепа на шесте. Но Глазастая, её ближайшая помощница, была более лёгкой целью.
Однажды она пришла к Матери, плача. Она была потрёпанной и грязной, а сложные узоры, которые она нарисовала на своей коже, были смазаны и смыты. Языковые способности Глазастой оставались бедными, и Матери пришлось долго слушать её многословную болтовню, прежде чем она поняла, что произошло.
Это был Гроза Муравьёв, мальчик, который показывал интерес к Глазастой. Он снова преследовал её. Когда она не показала никакой страсти по отношению к нему, он попробовал принудить её вступить в связь силой. Но она всё равно сопротивлялась. Поэтому он унёс её к озеру, бросил в воду и измазал грязью, пытался уничтожить рисунки на её коже.
Глазастая смотрела на Мать, будто ожидая успокоительных объятий, словно она была обиженным ребёнком. Но Мать просто сидела перед нею с непроницаемым лицом.
Потом она пошла к своей подстилке и вернулась с тонким каменным скребком. Она заставила девочку положить голову к ней на колени — и Мать стала тыкать камнем в её щёку. Глазастая вскрикнула и отскочила, ничего не понимая; она коснулась щеки и в ужасе взглянула на кровь на своих пальцах. Но Мать уговорила её вернуться, снова уложила её и снова и снова колола ей в щёку, на сей раз чуть ниже первой раны. Глазастая немного сопротивлялась, но потом подчинилась. Постепенно боль охватила её, и она расслабилась.
Закончив работать шилом, Мать стёрла кровь и взяла кусочек охры, втирая крошащийся камень глубоко в нанесённые ею раны. Глазастая заскулила, когда солёное вещество стало щипать её раненую плоть.
Затем Мать взяла её за руку. «Идти, — сказала она. — Вода».
Она вела сопротивляющуюся и ничего не понимающую девочку к озеру среди малоподвижных травоядных зверей. Они с плеском шли по воде, увязая пальцами ног в грязи на дне озера, пока вода не стала доходить им до коленей. Они остановились, ожидая, пока не улеглась рябь, и илистая вода превратилась в неподвижное и гладкое зеркало перед ними.
Мать предложила Глазастой взглянуть на своё отражение.
Глазастая увидела, что от её глаза по щеке вилась яркая тёмно-красная спираль. Кровь по-прежнему сочилась с этой примитивной татуировки. Когда она плеснула воду на лицо, кровь смылась, но спираль осталась. Глазастая разинула рот от удивления и улыбнулась — хотя движения лица заставляли её и без того болезненные раны болеть ещё сильнее. Теперь она поняла, что сделала Мать.
Татуировка была техникой, которую Мать испытывала на себе. Конечно, это было болезненно. Но это была боль — боль у неё в голове, боль от утраты Молчаливого — которая породила огромные перемены в её жизни. Боль следовало приветствовать и славить. Что же лучше подойдёт для того, чтобы сделать этого ребёнка одним из своих собственных?
Взявшись за руки, они обе пошли обратно к берегу.
День за днём продолжалась непрекращающаяся засуха.
Озеро превратилось просто в лужу посреди чаши из покрытой трещинами грязи. Вода была загрязнена навозом и трупами животных — но люди всё равно пили её, потому что у них не было выбора, и многие из них страдали от поноса и других болезней. Падёж среди животных продолжался. Но теперь свежего мяса было мало, и между волками, гиенами и кошками началась жёсткая конкуренция.
Группы худощавого народа и костебровых зловеще поглядывали друг на друга.
Среди людей Матери первым умер младенец, девочка. Её крошечное тело было обезвожено из-за поноса. Её мать голосила над маленьким трупом, а потом отдала его своим сёстрам, которые забрали его, чтобы зарыть. Но земля была сухая и твёрдая, и ослабленные люди с большим трудом рыли её. На следующий день умер другой человек — старик. И ещё двое на следующий день — два ребёнка.
После этого, после того, как они начали умирать, люди стали приходить к Матери.
Они приблизились к её подстилке с ослепительно сияющим черепом на шесте. Они сели на пыльную землю, пристально глядя то на Мать, то на Глазастую, то на животных и геометрические узоры, которые они нацарапали повсюду. Всё больше людей стало копировать привычки Матери, нанося спирали, лучистые рисунки и волнистые линии себе на лица и руки. И они пристально смотрели в пустые глазницы Молчаливого, словно пытаясь обрести мудрость.
Главный вопрос был «почему?». Мать смогла объяснить им, почему умер её сын — от невидимой болезни, которую ещё никто даже не сумел назвать; она смогла выявить и наказать Мрачную — женщину, которая причинила эту смерть. Конечно, если кто-то и знал, почему эта засуха поразила их, то только Мать.
Мать разглядывала эту неотёсанную толпу; её ум работал без отдыха, мелькали мысли и высвечивались взаимосвязи. У засухи была причина; конечно же, была. За каждой причиной стоит намерение, чей-то ум — и неважно, можно ли было увидеть его, или нет. А если есть ум, с ним можно договориться. В конце концов, её люди уже были торговцами, инстинктивно запрограммированными на переговоры, вот уже семьдесят тысяч лет.
Но как она должна была договариваться с дождем? Что она могла предложить в обмен?
И эти размышления были отягощены её подозрениями по отношению к людям. Кому из них можно было доверять? Кто из них судачил о ней, когда её не было рядом? Даже сейчас, когда они во все глаза смотрели на неё, полные чего-то вроде надежды, общались ли они так или иначе друг с другом, посылали ли друг другу тайные сообщения жестами, взглядами, или даже линиями в пыли?
Наконец, ответ сам пришёл к ней.
Бык, крупный и вспыльчивый мужчина, который бросил ей вызов после смерти Мрачной, пришёл и присоединился к сходке недовольных. Он сильно ослабел из-за поноса.
Мать резко встала и приблизилась к Быку. Проросток следовал за нею.
Бык, ослабленный и больной, сидел с жалобным видом на земле рядом с остальными. Мать мягко положила ладонь ему на голову. Он изумлённо посмотрел на неё, и она улыбнулась ему. Затем она попросила его идти за ней. Бык встал — неуклюжий и спотыкающийся, страдающий от головокружения. Но он позволил Проростку отвести себя к собственной подстилке Матери. Там Мать предложила ему лечь.