Но Медовая не приняла сказанного. Плача и бессмысленно бормоча, она рванулась к Матери. Женщины сдержали её.
Мать пошла к своему шалашу. Когда она шла, изумлённые люди расступались.
III
Засуха усилилась. Один жаркий и безоблачный день сменялся другим. Земля быстро высыхала, реки иссякали до ручейков с буроватой водой. Растения отмирали, хотя всё ещё оставались живыми корни, выкопать которые можно будет лишь при помощи изобретательности и силы. Охотники в поисках мяса должны были отправляться в дальние вылазки, и их ноги топтали пыльную и спечённую досуха землю.
Они были людьми, которые жили на открытом месте, окружённые землёй, небом и воздухом. Они были чувствительны к изменениям, происходящим в мире вокруг них. И они все быстро поняли, что засуха усиливалась.
Однако, как ни парадоксально, засуха принесла им кратковременную выгоду.
Когда сухой период продолжался уже тридцать дней, группа свернула стоянку и направилась к самому большому в округе озеру — большому водоёму с непроточной водой, который сохранялся всё время, кроме самых свирепых засух. Здесь они встретили травоядных — слонов, быков, антилоп, буйволов и лошадей. Доведённые до безумия жаждой и голодом, животные толпились вокруг озера и толкались, пытаясь добраться до воды, а их большие ноги и копыта превратили берега озера в чашу из утрамбованной грязи, где ничего не могло расти. Но некоторые из них уже проигрывали борьбу за жизнь: старые, самые молодые, слабые — обладавшие наименьшими запасами, позволявшими пережить это суровое время.
Люди осторожно поселились рядом с другими падальщиками. Здесь были и другие группы людей, и даже люди других разновидностей — медлительные, с большими надбровными дугами, которых изредка можно было мельком увидеть вдалеке. Но озеро было большим — не нужны были ни контакты, ни конфликты.
Какое-то время жить было легко. Даже не было необходимости ходить на охоту; травоядные просто падали там, где стояли, и нужно было просто подойти и взять то, что было нужно. Конкуренция с другими плотоядными была не особенно интенсивной, пищи хватало всем.
Людям даже не нужно было брать животное целиком: мяса, скажем, погибшего слона было больше, чем они могли съесть, прежде чем оно испортится. Поэтому они забирали только самые лакомые куски: хобот, вкуснейшие, богатые жиром подушки ступней, печень, сердце и костный мозг, оставляя остальное менее разборчивым падальщикам. Иногда они окружали животное, которое ещё не умерло, но было слишком слабым, чтобы сопротивляться. Если позволить ему жить, то истощённое животное, пока было живо, превращалось в кладовую свежего мяса для тех, кто охотился на этих зверей.
Постепенно животные гибли, их мясо съедалось, кости — разбрасывались и растаптывались их выжившими сородичами, а илистая кайма, окружавшая усыхающее озеро, пестрела их поблёскивающими белыми осколками.
Но засуха не была катастрофой для людей. Пока ещё не была.
Конечно же, Мать переселилась к озеру вместе с людьми; независимо от того, каким удивительным внутренним путём она теперь следовала, она по-прежнему должна была есть и оставаться в живых, и единственным способом, который позволял ей справляться с этими задачами, было оставаться частью группы.
Но для неё жизнь начала становиться чуть-чуть легче.
Вблизи этой илистой ямы ничего не могло расти, и по мере того, как продолжалась засуха, слоны и другие листоядные животные уничтожали деревья на всё большем расстоянии от озера, людям приходилось уходить всё дальше для сбора материала для костров, подстилок и шалашей.
У Матери появилась помощница по хозяйству. Глазастая, большеглазая впечатлительная девочка, на которую произвёл такое огромное впечатление взор Молчаливого, приносила Матери древесину, держа в худых руках охапки шершавого, высохшего хвороста. Мать принимала это без лишних слов. Позже она позволила Глазастой сидеть и смотреть, как она делала свои рисунки на поверхности земли. Через некоторое время Глазастая застенчиво присоединилась к ней.
Один из молодых людей сблизился с Глазастой. Это был мальчик с длинными пальцами, имевший странную привычку поедать насекомых. Этот мальчик, Гроза Муравьёв, насмехался над Матерью и пробовал отогнать от неё Глазастую. Но Глазастая устояла перед этим.
Потом Мать взяла длинный прямой ствол молодого деревца, воткнула его в землю и закрепила на его верхушке пустой череп Молчаливого. В следующий раз, когда Гроза Муравьёв пришёл досаждать Глазастой, он вышел прямо под пристальный взгляд пустых глазниц Молчаливого. Он удрал, хныкая.
После этого, когда череп смотрел вместо неё день и ночь, могущество и власть Матери явно возросли.
Вскоре древесину и пищу ей приносила не только Глазастая, но и несколько других женщин. И если она шла к краю воды, даже мужчины неохотно уступали ей дорогу и позволяли делать первый надрез на очередной жертве засухи.
Конечно, всё это было из-за Молчаливого. Её сын помогал ей в своей манере: незаметно и тихо, как делал всегда. В благодарность она складывала в основании шеста его любимые игрушки: кусочки пирита, изогнутый кусок древесины. Она даже стала откладывать для него еду — мясо слонёнка, хорошо приготовленное и пережёванное его матерью — так, как он любил его, будучи маленьким ребёнком. Каждое утро мясо исчезало.
Мать совсем не была дурой. Она знала, что Молчаливый не был жив в каком-то простом физическом смысле. Но он не был и мёртвым. Он жил своей жизнью другим, более неуловимым и неосязаемым образом. Возможно, он был в животных, поедавших пищу, которую она готовила для него. Возможно, он был в подстилке, которая была такой мягкой, когда она спала. Возможно, он существовал в сердцах людей, которые давали ей пищу. В каком виде он был здесь — это не имело значения. Достаточно было того, что она теперь знала, что смерть была лишь состоянием, подобно рождению, росту волос на теле и увяданию во время старения. Бояться было нечего. Боль, которую она перенесла, исчезла. Лёжа на своей подстилке, в одиночестве и в темноте, Мать ощущала себя такой же близкой к Молчаливому, как и много лет назад, когда он был младенцем и прижимался к её груди.
Она явно страдала шизофренией. Возможно, она больше не была нормальной. Этого нельзя было утверждать определённо: во всём мире было совсем немного людей, похожих на Мать, всего лишь несколько голов, озарённых таким же внутренним светом, и сравнивать было просто не с кем.
Но, нормальная, или нет, сейчас она была счастливее, чем многие годы до этого. И даже в эту засуху она тучнела. С точки зрения простого выживания она оказалась успешнее, чем её соплеменники.
Её сумасшествие — если, конечно, это было сумасшествие — оказалось адаптивным признаком.
Однажды Глазастая придумала нечто новое.
Вдохновлённая статуэткой из слоновой кости, которую Мать пока хранила у себя, Глазастая начала наносить на кусок растянутой слоновьей кожи отметины иного рода. Вначале они были очень простыми — всего лишь каракули охрой и сажей на пыльной шкуре. Но Глазастая упорно работала, пробуя воспроизвести охрой тот образ, который был у неё в голове. Глядя на неё, Мать в чём-то узнала саму себя — то трудное время в прошлом, когда она стремилась выбросить из головы её странное содержимое.
А потом она поняла, что пыталась сделать Глазастая.
На этом куске слоновьей шкуры Глазастая рисовала лошадь. Это был грубый, даже в чём-то детский рисунок: мало линий, неправильная анатомия. Но это была вовсе не абстрактная форма вроде параллельных линий и спиралей Матери. Это определённо была лошадь: там были изящная голова, изогнутая шея, очертания копыт под ними.
Для Матери это было ещё одной вспышкой озарения — моментом, когда протянулись новые связи, а мысли в голове вновь перестроились. Она с криком бросилась на землю, царапая по ней своими кусками охры и древесного угля. Испуганная Глазастая отскочила — она боялась, что сделала что-то не так. Но Мать просто схватила кусок шкуры и начала рисовать чёрточки и закорючки, как делала Глазастая.