Это были просто глиняные чаши, наполненные животным жиром, с кусочком прута можжевельника, который использовался как фитиль. Но они равномерно горели, наполняя хижину ярким жёлтым светом. Теперь ему стало ясно, почему этим хижинам не были нужны окна — и его ум рванулся вперёд, когда он понял, что благодаря этим лампам возможно будет получить свет всякий раз, когда нужно, даже глубокой ночью, даже без костра.
Было очевидно, что эти люди далеко обошли его собственный народ в навыках изготовления инструментов. Но их искусство находилось на гораздо более низком уровне, хотя некоторые из них носили нити бус, такие же, как он видел на шее у маленькой девочки — из бусинок, сделанных из слоновьего бивня.
Поэтому он не был удивлён, когда взрослые люди оказались ошеломлены множеством товаров, которые он смог выложить перед ними. Здесь были вырезанные из слоновьих бивней и кости статуэтки, изображающие животных и людей, вырезанные на ракушках и кусках песчаника рельефные изображения — абстрактные и символические, а также одно из самых необычных собственных изделий Матери — существо с телом человека и головой волка.
Такую реакцию он видел много раз до этого. Искусство людей Матери чрезвычайно продвинулось вперёд за пару десятков лет, начавшись с её собственных первых неуверенных каракулей. Люди уже были готовы к этому, они обладали большим мозгом и ловкими пальцами: нужно было всего лишь, чтобы кто-то придумал идею — развитые умы этого речного народа тоже были готовы заниматься искусством. Мать словно бросила пылинку в перенасыщенный раствор, и немедленно образовался кристалл.
Проросток не мог общаться с этим речным народом никак, кроме жестов и слов, о значении которых можно было примерно догадаться. Но вскоре характер обсуждения прояснился. Сделка будет такова: предметы искусства от Проростка за совершенные инструменты и изделия от этих оседлых незнакомцев.
К тому времени, когда он ушёл, чтобы встретиться со своими спрятавшимися попутчиками, примерно к полудню следующего дня, его мешок был набит образцами товаров. И он тщательно запомнил местоположение каждой печи, каждого искусно сделанного очага.
Всё это он сделал для Матери — так же, как раньше исполнял многие поручения такого рода. Но здесь, рядом с ним, не было Матери, она не работала и не рисковала вместе с ним. И к своему удивлению, он обнаружил в своём сердце тёмный уголок, в котором зрело чувство обиды.
Мать сидела у входа в свой шалаш: ноги подогнуты, руки упираются в колени, лицо обращено к солнцу, а спину согревал прогоревший ночной костёр. Она постарела, похудела, и ей, похоже, было уже трудно согреваться. Но сейчас ей было хорошо. Она чувствовала странное удовлетворение.
Каждый квадратный сантиметр поверхности её кожи был покрыт татуировками. Даже подошвы её ног были украшены решётчатым орнаментом. Сегодня она, как обычно, носила накидку из кожи, поэтому многие из её украшений были закрыты, но сама кожа была полна красок и движения: скачущие животные, летящие копья, вспыхивающие звёзды. А на деревянном шесте возле неё сидел череп её давно умершего ребёнка, склеенный из кусочков при помощи камеди, сделанной из сока дерева.
Она смотрела, как люди уходят заниматься своими повседневными трудами. Они поглядывали на неё, иногда кивая в знак уважения, или же поспешно отворачивались, избегая пристального взгляда Матери и её безглазого сына — но в любом случае они отклонялись от своего пути, словно планеты, пролетающие мимо гравитационного поля какой-то огромной чёрной звезды.
В конце концов, именно Мать разговаривала с мёртвыми, Мать просила за них землю, небо и солнце. Если бы не Мать, дождь больше не шёл бы, трава бы не росла, а животные не приходили бы к ним. Даже когда она молча сидела здесь, она была важнейшим человеком в общине.
Последний разбитый лагерь блистал красками и формами. Мать словно постепенно сохранила весь этот отряд в своей голове, в своём прочерченном молниями воображении — и в каком-то смысле так оно и было. Очертания животных, людей, копий, топоров, а также странных существ, которые были смесью людей, животных, деревьев и оружия, виднелись на каждой поверхности — на камнях, выбранных за их гладкую, пригодную для работы поверхность, и на обработанных шкурах, которыми было покрыт каждый из шалашей. И с этими образами переплетались абстрактные орнаменты, которые всегда обозначали владения Матери — спирали, лучистые фигуры, решётки и зигзаги. В эти символы вкладывалось множественное значение. Изображение канны могло представлять само животное, или знание людьми его поведения, или оно могло означать деятельность, связанную с охотой — всё, что нужно было для того, чтобы убить её, сделать инструменты, спланировать охоту и преследовать зверя, или же что-то более неуловимое, вроде красоты животного или изобилия и радости самой жизни.
Древние преграды, разделяющие разные области мышления в уме Матери и тех, кто следовал за ней, наконец, рухнули. Её сознание в целом больше не было ограничено отношениями с другими людьми, когда руки, ноги и рты работали независимо от мыслей; сознание больше не было ограничено своей старой функцией — моделированием чужих намерений. Теперь она могла думать о животном, как будто о личности, и об инструменте как о человеке, с которым нужно было договариваться. Мир словно оказался населённым новыми видами людей — как будто инструменты, реки и животные, и даже Солнце и Луна были людьми, с которыми можно было договариваться, и кого можно было понять, как любого из людей.
После тысячелетий застоя сознание стало мощным многоцелевым инструментом, что выразилось во множестве уровней и значений произведений искусства, словно отражавших новый тип мышления. Для высоколобых людей наступило время интеллектуального брожения умов.
И Мать была не единственным катализатором этого процесса. Многие другие люди, подобные ей, были рассеяны по всей области распространения людей. Каждый из этих гениев-пророков, если подозрительные соплеменники не убивали его сразу, схожим образом становился центральной фигурой в новом типе мышления, новом образе жизни, новом вдохновении. Это было началом резких изменений в характере взаимодействия людей с окружающим миром.
К развитию этого нового типа мышления привела нестабильность климата. Окружающая среда этой эпохи плейстоцена, резко меняющаяся из крайности в крайность, не имея в этом аналогов в более поздние времена, была безжалостным фильтром: исключительно суровые условия пережили лишь обладающие исключительными качествами индивиды, которые передали потомкам своё генетическое наследие. И помимо того, что среднестатистический ум улучшался, индивидуумы с исключительными способностями вроде Матери становились всё более обычным явлением — и в равной мере распространялись опережающие своё время технологи, которые дали речному народу передовой инструментарий. С точки зрения вида в целом, способность производить случайных гениев была полезной для ума. Они могли зачахнуть в безвестности, но могли изобрести нечто, способное оказать влияние на судьбу людей.
А когда такое новшество появлялось, обширный ум их соплеменников был готов его принять. Всё выглядело так, словно они хотели этого. На протяжении семидесяти тысяч лет люди обладали необходимым аппаратным обеспечением. И сейчас Мать, и другие люди, подобные ей, снабжали их программным обеспечением.
Этот новый путь осознания мира уже приносил людям Матери небывалую пользу. Лагерная стоянка, если не принимать во внимание украшения, была обычным беспорядочным скоплением тентов. Но этот последний лагерь был огромным; здесь жило вдвое больше людей по сравнению со временем перед пробуждением сознания Матери. И уже прошло очень много времени с тех пор, как у кого-либо были впалые щёки и распухший от голода живот. Пути Матери вели к успеху.
Мать видела, что девочка Пальчик сидела в одиночестве тени гигантского баобаба. Пальчик, лишь четырнадцати лет от роду, тщательно работала над какой-то новой скульптурой, аккуратно срезая ножом кусочки слоновой кости. Она сидела, скрестив ноги и постелив на колени кусок кожи; глаза Матери, по-прежнему зоркие, различали отблеск стружек слоновой кости на земле вокруг неё. Именно она украсила изящной резьбой в виде головы слона ракушку, которую Проросток отдал речному народу.
Пальчик носила на щеке татуировку — спиральный рисунок, который превратился в знак тех привилегированных людей, которые были ближе всех к Матери: знак отличия её духовенства. Но Пальчик была уже вторым поколением. Она была дочерью Глазастой — которая давно умерла, убитая инфекцией после той первой грубой татуировки. Пальчик была отмечена спиральными знаками отличия, пока была ещё младенцем; по тому, насколько эта татуировка исказилась и выцвела, пока она росла, можно было понять, что это была отметка, носить которую было особой честью.
Но девочка быстро росла. Мать знала, что вскоре она должна будет найти ей партнёра — так же, как она выбрала партнёра для её матери, Глазастой. На примете у Матери было несколько кандидатов — мальчиков и молодых мужчин из числа её духовенства; когда придёт время, она доверится своим инстинктам, чтобы сделать правильный выбор.
На неё упала тень. К Матери нерешительно приблизилась женщина, опустив глаза к пыльной земле. Она была молода, но ходила, наклонившись. Она принесла мясо с бедра оленя и положила этот символический дар на землю перед Матерью. «Болеть, — тихо произнесла женщина, опустив голову. — Спина болеть. Идти, голову поднять, спина болеть. Поднять ребёнка, спина болеть».
Мать знала, что ей недавно исполнилось лишь двадцать, но проблемы со спиной мучали эту девушку после того, как несколько лет назад она по глупости ввязалась в состязание по борьбе со своим братом, который был намного старше и тяжелее её.
Мать отказывала почти во всех таких просьбах. Было бы очень плохо, если бы все видели, что она просит о чудесах по требованию — и неважно, работало это, или нет. Но сегодня, наблюдая, как работает маленький гений Пальчик, и согревшись на солнце, она была в хорошем настроении. Она схватила её за пальцы и жестами показала, чтобы девушка сняла свою повязку из кожи и встала на колени, повернувшись к ней спиной.
Девушка беспрекословно подчинилась, склонившись голой перед Матерью.
Из очага за спиной Мать взяла горстку холодной золы. Она поплевала в неё, сделав жидкую пасту из пыли, и подняла её к пристально глядящим глазницам Молчаливого, чтобы он смог увидеть её. Затем она растёрла золой спину девушки, что-то беззвучно бормоча. Когда зола коснулась её тела, девушка вздрогнула, как будто она всё ещё была горячей.
Закончив работу, Мать шлёпнула девушку по спине и позволила ей встать. Мать погрозила пальцем: «Будь сильной. Не думай о плохом. Не говори ничего плохого». Если бы лечение сработало, Мать подкрепила бы свою репутацию. Если бы не сработало, девушка обвинила бы себя в том, что оказалась не достойной. В любом случае, Мать заработала бы себе ещё немного хорошей репутации.
Девушка нервно кивнула. Удовлетворённая, Мать позволила девушке идти. Она взяла мясо и задвинула его вглубь хижины. Позже кто-нибудь приготовит его и прибережёт для неё.
Обычные дневные заботы.
Примитивное лечение Матери дало её пациентке реальное ощущение облегчения от боли в нездоровой спине. Это было всего лишь то, что однажды назовут эффектом плацебо: поверив в силу лечения, девушка почувствовала себя лучше. Но тот факт, что эффект плацебо воздействовал скорее на ум девушки, чем на её тело, не делал его менее реальным, или менее полезным. Теперь она могла лучше заботиться о своих детях — у которых появится лучший шанс на выживание по сравнению с семьёй матери, которая не верила, и чьи симптомы нельзя было исцелить при помощи плацебо — и в дальнейшем эти дети с большей степенью вероятности обзаведутся собственными детьми, которые унаследуют внутреннюю склонность к вере от своей бабушки.