То же самое получалось и с охотниками. Они начали рисовать изображения животных, на которых охотились, на камнях и стенах своих шалашей, сделанных из шкур. Они преследовали эти образы, поражали их копьём в сердце или в голову, и даже беседовали с животными о том, почему они должны отдавать свою жизнь на пользу людям. С помощью таких ритуалов охотники заглушали свой страх. Они часто получали ранения или гибли из-за собственной неосторожности, но процент их успеха был высоким — выше, чем у тех, кто не верил, что можно каким-то образом разговаривать со своей добычей.
В процессе своего становления люди всё ещё оставались животными, всё ещё подчинялись законам природы. Ни одно новшество в образе их жизни не закрепилось бы, если бы не давало им адаптивного преимущества в бесконечной борьбе за выживание. Способность верить в вещи, которые не были правдой, была мощным средством выживания.
И Мать полусознательно, но наилучшим образом способствовала поддержанию и распространению этой склонности к вере. Выбирая пары для продолжения рода среди своих последователей в вере, Мать создавала репродуктивную изоляцию нового плана. Благодаря ей расхождение между двумя разными группами людей — сторонниками веры и неспособными верить — происходило на удивление быстро и приводило к ощутимым различиям химических особенностей и организации мозга уже за дюжину поколений. Это было началом эпидемии мышления, которая быстро охватит всю популяцию.
Но в остальном мире, за границами области распространения этих людей, в северной Европе и на Дальнем Востоке, люди более древнего типа, могучие костебровые и долговязые ходоки, по-прежнему делали свои более простые инструменты и даже древние ручные топоры, служившие им для тех же целей, что и хитроумные постройки птицам-шалашникам, и жили своей примитивной жизнью, как делали испокон веков.
Позже Мать ещё раз видела ту девушку. Она ходила значительно легче, меньше наклоняя тело. Она улыбнулась и даже помахала Матери, которая позволила себе улыбнуться в ответ.
В конце дня пыльный, измученный жарой и жаждой Проросток вернулся из своей экспедиции к реке. Среди всех изделий, принесённых с собой, он выбрал для показа Матери лишь одно. Это была лампа, сделанная из загадочным образом спечённой глины. Он зажёг фитиль, сделанный из коры, и поставил её внутри хижины Матери, осветив тёмное помещение, потому что дневной свет уже померк. Мать кивнула. Это должно у нас быть. Она начала строить планы, обрисовывая их краткими предложениями.
Но Мать заметила странность в поведении Проростка. Став после смерти Глазастой её ближайшим помощником, он проявлял к ней такое же почтение, как и прежде. Однако в его манерах скользило какое-то нетерпение. Но искрящийся свет небольшой лампы вытеснил эти мысли из её головы.
В разведывательные вылазки в окрестности стоянки речного народа Проросток брал своих лучших охотников.
Он объяснял, как хотел осуществить нападение. Он рисовал схематичные карты в пыли и выставлял камни, которые служили моделями строений и людей. Способность к символическому отображению вещей использовалась во многих целях. Социальные охотники всегда должны были координировать своё нападение. Так делали волки, большие кошки и динозавры-рапторы минувших эпох. Но никогда прежде планирование нападения не было столь тщательным и всеобъемлющим, как у этих умных гоминид.
На пути к постоянному месту жительства речного народа атакующая партия встретила очень мало животных. Добыча уже научилась бояться этих новых умных охотников с их дальнобойным оружием и ошеломляющим интеллектом.
А некоторые животные — отдельные виды свиней и лесных антилоп — уже стали редкостью в этих местах: их истребили люди.
Конечно же, это было нечто вроде весточки из далёкого будущего.
Но сейчас Проросток и его соратники охотились не на животных, а на людей.
Когда началось нападение, у речного народа не было ни единого шанса. Нападавшим давало преимущество не оружие и не количество, а их отношение к делу.
Люди Матери сражались, охваченные своего рода безумием, освобождающим их от страха смерти. Они продолжали сражаться, когда их товарищи падали вокруг них, страдая от ран, которые должны были вывести их из строя, и даже когда казалось, что их всех неизбежно убьют. Они сражались, словно веря, что не могли умереть — и что, в действительности, было похоже на правду. Разве ребёнок Матери не пережил смерть, наполнив собою камни и землю, воду и небо, чтобы жить с невидимыми людьми, которые управляли погодой, животными и травой?
И, поскольку они смогли поверить в то, что вещи, оружие, животные или небо были своего рода людьми, им не пришлось приложить много усилий, чтобы поверить в то, что некоторые люди были не больше, чем просто вещами. Старые понятия были сломлены. Во время нападения на речной народ они убивали не существ из рода человеческого, не людей вроде их самих. Они убивали вещи, животных, нечто, стоящее ниже их самих. Речной народ, при всей своей технической смекалке в обращении с огнём и глиной, не имел такой веры. Это было оружие, которому они не могли противостоять. И этот небольшой, но жестокий конфликт положил начало сценарию, по которому люди будут следовать вновь и вновь в долгие и кровавые эпохи, которым ещё предстояло наступить.
Когда всё было кончено, Проросток обошёл остатки стоянки. Он обнаружил, что многие из мужчин речного народа были уничтожены — молодые и старые, слабые и сильные. Он попробовал сберечь некоторых из детей и молодых женщин. Детей можно отметить знаком и обучить почитанию Матери и её помощников. Женщин раздадут его людям, принимавшим участие в битве. Если они беременны, им не позволят сохранить ребёнка, пока они сами не станут помощниками Матери. Он также узнал некоторых людей, умевших обращаться с печами, лампами и другими искусно сделанными вещами, которые были здесь — их тоже нужно сохранить, если они согласятся сотрудничать. Он подумал, что его людям стоит изучить секреты мастерства речного народа.
Это была ещё одна успешная операция, часть долговременного роста сообщества Матери.
Когда ей показывали деревню речного народа, Мать была довольна и принимала от Проростка знаки почтения в виде поклонов. Но она вновь увидела хмурящееся лицо Проростка. Она подумала, что он, возможно, проявлял всё большее недовольство, вынужденный повиноваться её указаниям. Возможно, он хотел для себя большего. Ей следовало задуматься над этим и что-то решить по этому поводу.
Но для таких интриг было уже слишком поздно. Даже когда она осматривала это последнее завоевание её племени, она уже начала умирать.
Мать так и не поняла, что у неё был рак, пожиравший её изнутри. Но она могла ощущать его — ком в своём животе. Иногда она представляла себе, что это был Молчаливый, вернувшийся из мира мёртвых, готовящийся к новому рождению. Боль вернулась в её голову — такая же сильная, как когда-то. Эти сияющие огни вновь вспыхнули у неё перед глазами, а зигзаги, решётки и звёзды взрывались, словно раны, полные гноя. Дошло до того, что она могла лишь лежать в своём шалаше с зажжённой лампой, коптящей из-за горения животного жира, и слушать голоса, которые эхом отзывались в её объёмистом черепе.
Наконец, к ней пришёл Проросток. Она едва смогла разглядеть его среди ослепительного сияния узоров, но ей было очень нужно сказать ему кое-что. Она схватила его руку своими пальцами, словно когтями. «Слушать», — сказала она.
Он напевал мягко, как ребёнку: «Ты спи!»
«Нет, нет, — настояла она скрежещущим голосом. — Не ты. Не я». Она подняла палец и коснулась им своей головы, своей груди: «Я, я. Мать». На её языке это было мягкое слово: «Яа-анн».
Замкнулась ещё одна связь. Теперь у неё был символ даже для самой себя: Мать. Она была первым человеком за всю историю человечества, у которого появилось имя. И, хотя она умирала, не оставив после себя ни одного живого ребёнка, она думала, что была матерью для них всех.
«Яа-анн, — прошептал Проросток. — Яа-анн». Он понимающе улыбнулся ей. Он склонился над нею, прильнув к её рту своими губами. А потом он плотно зажал ей нос.
Пока длился этот ужасный поцелуй, пока её ослабленные лёгкие пытались втянуть воздух, быстро сгущалась тьма.
Мать подозревала каждого человека в группе, в тот или иной момент времени, в намерениях причинить ей вред. Каждого, за исключением Проростка, её первого помощника среди всех. Как странно, подумала она.
Растущая вера в то, что за каждым событием лежит намерение — будь то злая мысль в чужой голове, или доброжелательная прихоть бога в небе — была, возможно, неизбежным явлением для существ, обладавших врождённым пониманием причинно-следственных связей. Если ты обладаешь достаточным умом для изготовления инструментов из нескольких составных частей, то, в конечном счёте, ты придёшь к вере в богов — к концу всех причинно-следственных связей. Конечно, у этого была своя цена. В будущем, чтобы служить своим новым богам и шаманам, людям придётся жертвовать многим: временем, богатством, и даже правом иметь детей. Иногда они должны были даже жертвовать своей жизнью. Но воздаянием за это было то, что они больше не должны были бояться смерти.
Поэтому сейчас Мать не боялась. Огни в её голове, наконец, погасли, образы исчезли, и даже боль успокоилась.