Рука вцепилась сзади в его плечо, крепкая рука, и, еще не понимая, что это означает, но ожидая неприятностей, парень резко крутанулся влево, ударяя левым локтем позади себя. Локоть угодил в мягкое, и тут же раздался выстрел. Данилка отскочил и увидел, как с ревом падает наземь огромная черная туша.
— Попался! — заорал он. — Ах ты, песья лодыга!
И тут же раздался хруст — это Семейка с Тимофеем выбрались из своего укрытия. Да что выбрались — птицами вылетели, тетеревами!
Данилка уже понял, что на траве барахтаются двое, оба в черном. Понять, который из них Абрам Петрович, а который — медведище, было невозможно.
Вдруг в полоске света мелькнуло лицо кладознатца.
Стало быть, вторая голова, и второе тулово при ней, были не его!
Парень нагнулся и собрался уж ткнуть засапожником, спасая Абрама Петровича от неминучей смерти.
— Стой! Стой, орясина здоровая! — заорал Тимофей.
Семейка же, оказавшийся быстрее товарища, кинулся на колени, запустил руки в черную кучу и что-то там такое сотворил. Раздался дурной вопль, куча распалась. Семейка продолжал удерживать орущего человека, а второй откатился и встал на колени.
— Да ты что?! — изумился Данилка. — Не он!..
— Он, он! — подтвердил Тимофей. — Твой-то Абрам Петрович тебя же и норовил зарезать! Ножиком промеж лопаток-то! Мы видели, да этот добрый человек нас опередил.
Кладознатец выдохся орать, а может, Семейка ослабил хватку. Наступила тишина.
— В ноги ему поклонись, свет, — негромко посоветовал Семейка. — Он-то тебя и спас.
Медведище тем временем встал.
Благодарности пока что, сгоряча, Данилка к нему не испытывал.
— Ты кто таков? — спросил сердито. — Чего по лесам шастаешь да к мертвым телам прицениваешься?
— А Быком люди кличут, — охотно сообщил спаситель.
— Я тебя, Быка, знаю! Ты вор, еретик, душегубец! — заорал вдруг Абрам Петрович.
Семейка преспокойно выдернул клок травы и сунул его кладознатцу в открытый рот вместе с землей и с корнями.
Тимофей поднял с земли фонарь и поднес его к лицу медведища.
— А ведь и я тебя, дядя, знаю! — воскликнул он, вглядевшись в то, что можно было вообще увидеть на лице Быка между дикой бородой, невозможной величины усами, бровями шириной в палец и шапкой спутанных волос. — Ты к нам на Хорошевскую конюшню за жеребячьим семенем приходил — помнишь? Ты — ведун, корневщик!
И отошел подальше, чтобы общением с таким еретиком не оскоромиться.
Услышав про такой товар, Данилка изумился — и клад, и все убийства у него из головы на миг вылетели.
— Было дело, — согласился Бык.
— Ну и как — получил ты то семя? — спросил он.
— Я с конюхом сговорился, с Пахомкой, что ли, да он меня обманул.
Из темноты вышел со своей удивительной пистолью Деревнин. Дуло дымилось, а рукоять он держал так, чтобы при нужде удобно замахнуться бердышом.
— Как — обманул? Тебя, пожалуй, обманешь! Долго после того не проживешь! — развеселился Семейка, продолжая удерживать кладознатца.
— Не поранил? — спросил корневщика подьячий. — Черт бы вас разобрал, когда вы сцепились!
— Невелика беда, царапнул. Я травки нажую, приложу, зарастет как на собаке, — беспечно отвечал Бык, и, глядя на него, можно было таки подумать, что для него не только что пистольная пуля, но и граната, новое государево увлечение, доверенное Приказу тайных дел для испытаний, будет не опаснее яблочного огрызка.