— Да вот те крест — на что ты мне, Тимофей, сдался?! — искренне отвечал подьячий и перекрестился. — Отпусти душу на покаяние! Дельце у меня!..
— Вот ведь приказный крючок! — не удивился, а скорее обрадовался Тимофей. — Ловко извернулся! Я-то тебе и на черта не сдался — вот кто тебе нужен!
И указал на Данилку с Семейкой.
— Тихо, братцы, идет!.. — увидев вдали Третьяка, Семейка заторопил товарищей убираться от церкви куда-нибудь подальше.
— И коней ведет, — добавил Данилка, хватая за повод коня, на котором, как крепостная башня, громоздился в своей епанче Деревнин.
— Ну — к Огапитову, что ли? — Семейка подтолкнул бахмата каблуками.
Стеречь Деревнина доверили Тимофею — он во всем этом деле еще мало что разумел, он ночью под забором не околачивался и с мужичищем-медведищем не воевал, опять же — он самый старший, нужно же подьячему почтение оказать!
Деревнин сперва ругался и грозил страшными карами. Но меру знал — от Земского приказа-то государю одни огорчения, а конюхи у него в любимцах ходят. И поди знай, что они на самом деле затеяли! Не тайное ли распоряжение выполняют, из тех, от которых на бумаге следа не остается, разве что пишется в отчетах: и по твоему государеву велению сделано? Уж больно наглы…
Опять же — коли у них намерение взять клад боярина Буйносова, то не увязано ли сие с какими-то придворными выкрутасами и загогулинами? В самом деле, какой боярину резон в спокойное, не военное время клад хоронить? И точно ли там клад закопан? Не мертвое ли, Боже упаси, тело?!?
Подьячий среди ругани подпустил имечко боярина Буйносова. Разумный Тимофей спросил — а боярин-то тут каким боком пристегнулся?
— Про то не мне, а вам ведомо! — тонко отвечал Деревнин.
— Вот он, огапитовский двор, — показал рукой Данилка, — пойду я, благословясь! А вы — к харе, что ли?
— Где боярин, там и харя, — показывая, что ему-то уж все известно, заметил подьячий.
Данилка посмотрел на него хмуро и повернулся к Семейке.
— Говорил же я! Они с тем ярыжкой хотели связать медвежью харю, под которой мертвые тела поднимают, со скоморохами! А раз мы с тобой в белянинском саду оказались — стало быть, это они на нас зуб точат!
— Ты ступай, свет, — негромко, как всегда, попросил Семейка. — А мы тут разберемся. Господь с тобой!
Тимофей же молча перекрестил общего воспитанника.
Данилка сошел с коня, отдал повод Семейке и пошел стучать в ворота, домогаться Абрама Петровича.
Тот, оказалось, уже ждал. Конюхи с подьячим едва успели за угол заехать.
— Погоди-ка, дитятко! — Кладознатец выглянул в калитку. — Узелок прихвачу!
Он скрылся во дворе и появился с рогожным кульком.
— Что это с тобой? Зубная хворь?
— Она самая.
— Погоди, в лесу травку найдем подходящую, разжуешь — полегчает. А я и молебен отслужил, за свои денежки ради тебя, дитятко, — торопливо заговорил кладознатец, — и девятичиновную просфору взял, и богоявленская вода у нас с собой есть, и исповедался я, и причастился — все как полагается, а ты?
— Я недавно причащался.
— Ну, ты молодой, грехов мало накопил, ладно будет! Идем, родненький, я насчет лошади сговорился, идем!
Лошадь с тележкой, на каких возят людей извозчики, стояла на дворе через два переулка. Там уже лежали две лопаты. Абрам Петрович сам взял вожжи.
— Утречком жди нас, — сказал он хозяину и повернулся к Данилке. — Садись, светик. За лошадку-то я уже расплатился. Она ходко идет, как раз хорошо обернуться успеем.
Данилка уже достаточно разбирался в лошадях и видел, что меринок — так себе, не бахмат. Однако выехали на Троицкую дорогу, и он действительно пошел совсем неплохо для упряжной лошади. Впрочем, когда добрались до хари, уже совсем стемнело.
Данилка содрал с головы повязку и зашвырнул ее в придорожные кусты. Теперь, если бы Гвоздь и проехал мимо, то уже не признал бы его.