— Прости, что разбудила тебя звонком, мой микадо, — я боялась застать тебя врасплох, поэтому сочла уместным сначала протелефонировать.
— Я не один, — прошептал Кэндзи.
Посетительница уставилась в потолок и некоторое время прислушивалась к легким шагам на втором этаже, свидетельствовавшим о присутствии женщины. Хозяин заведения, заложив руки за спину, нервно крутил большими пальцами. Вид у него был еще тот — лицо помятое, веки припухли, отчего глаза казались тонкими щелочками, галстук-«бабочка» перекосился. Думал японец об одном: только бы Джина не выглянула в торговый зал — ее столкновения с его бывшей любовницей он не вынесет! К тому же желудок восстал против внезапного вторжения Эдокси, лишившего его скромного утреннего пропитания — чашечки зеленого чая и бисквита без масла.
— Что привело вас сюда в такую рань?
— Хотела сообщить вам о том, что я уезжаю. Повезу бедную Ольгу, мою подругу, на Ривьеру — ей совершенно необходим хороший отдых. Врач прописал ей полный покой. У нее до сих пор случаются приступы тошноты, а какая рвота была в тот день…
— Умоляю, избавьте меня от медицинских подробностей, — поморщился Кэндзи. — С ней стряслось что-то серьезное? Инфлюэнца? — добавил он с показным участием.
— Как, месье Легри вам не рассказывал? Странно, мы ведь виделись с ним на концерте в Катакомбах в пятницу вечером. Он пришел туда с месье Пиньо… Здоровье Ольги идет на поправку, но чтобы полностью окрепнуть, ей понадобится время, потому мы и отправляемся в Ниццу… Ах, если бы ты знал, как мне тяжело уезжать так далеко! Я уже заранее по тебе скучаю, мой микадо!
— Когда вы уезжаете? — холодно спросил Кэндзи, все больше нервничая при мысли о том, что их может застать Джина.
— Поезд в одиннадцать. Это будет печальное отбытие — мы одни-одинешеньки, никто не помашет платочком вслед… Я обречена чувствовать себя изгнанницей — сначала Россия, теперь вот юг Франции…
— Ну, на сей раз вас ждет изгнание в рай, моя дорогая. К тому же я убежден, что вы недооцениваете рвение своих воздыхателей — перрон будет заполнен толпой прекрасных мужчин, готовых броситься на рельсы, лишь бы вас удержать.
— Смейтесь, злодей! — Эдокси поправила шляпку, усеянную блестками и расшитую золотой нитью, запахнула накидку из серебристо-голубой шерсти, не скрывшую, впрочем, глубокого декольте платья из тафты, и направилась к выходу.
А Кэндзи все с тем же невозмутимым видом почти вытолкнул ее из лавки.
Когда он поднялся на второй этаж, Мелия Беллак, сидя на кухне, переписывала перечень покупок, составленный Джиной.
— Рокфор и масло! Право слово, моя матушка назвала бы это сущей ересью! Вы уверены, что стоит смешивать коровье молоко с овечьим? — сурово осведомилась она, завидев хозяина.
— Утро, конечно, вечера мудренее, но моя способность соображать возвращается не раньше десяти часов, — пробормотал Кэндзи, довольный тем, что не застал Джину — она уже ушла через подъезд дома 18-бис на улицу Дюн, где ее ждали ученики класса акварели. Но кое-что его не на шутку разозлило: «Мои совладельцы — коварные плуты! Это же надо — втихаря в Катакомбы полезли, а герцога де Фриуля взяли в сообщники, он им алиби обеспечил! Вот паршивцы!»
Японец со всем тщанием привел себя в порядок, потратив немало времени на то, чтобы добиться идеального наклона крахмального воротничка, и снова спустился в торговый зал открыть лавку — Жозеф в этот день должен был явиться только к полудню.
Первым посетителем оказался гражданин, которого из-за вечной ухмылки в «Эльзевире» прозвали за глаза Человек-который-смеется.
— Месье Мори, не надумали продать мне за полцены ваше «Путешествие юного Анахарсиса»[790] без карт? Все равно у вас его больше никто не купит! — еще шире осклабился Человек-который-смеется, хотя, казалось бы, дальше некуда. — Так что? «Юный Анахарсис» дорог вашему сердцу или все же уступите его мне?
Кэндзи мысленно представил себя на одиноком тихоокенском атолле, где никакому разумному книгочею не придет в голову затеять торг. Где вообще нет никаких книгочеев…
Дафнэ придумала игру: колыбель для будущего братика или сестрички была превращена в берлогу, где живет медведь, и как только он собирался высунуть оттуда нос, девочка обстреливала его игрушками. Наполненная метательными снарядами, колыбель походила на пещеру Али-Бабы — ни один косолапый оттуда не вылезет! Победа! Дафнэ знала, что игра продлится недолго: скоро берлогу займет некое крошечное существо. Ей об этом все время говорили взрослые, делая круглые глаза — мол, ты же не будешь швыряться игрушками в малыша? И Дафнэ мысленно дивилась их глупости: неужели взрослые думают, что она не знает, какое хрупкое существо — младенчик? К тому же когда этот младенчик появится, сражаться будет уже не с кем — бурый мишка, устрашенный его воплями, спрячется под кровать, где давно обитает семейство гризли.
Эфросинья хлопотала на кухне, пытаясь приготовить бланкетт[791] без мяса — она уже умудрилась заменить говядину треской и теперь корпела над соусом. Айрис тем временем нежилась в постели, покусывая кончик карандаша. Мысль связать двадцать третью шерстяную распашонку ее не вдохновила, и, уютно откинувшись на гору подушек, она созерцала чистую страницу тетради. Но муза витала где-то далеко — новая сказка никак не сочинялась, пришлось отложить тетрадку. Возможно, музу вспугнул малыш, который с самого рассвета беспокойно толкается в животе? В тишине громко тикали ходики, на кухне гремели кастрюли. Взгляд Айрис упал на карманные часы, оставленные Жозефом на тумбочке, и вдруг в ее воображении закачался целый лес маятников, населенный забавными персонажами с длинными руками и лицами-циферблатами. Все были круглоглазы, шевелили усами-стрелками и немедленно расшумелись, осыпая ее советами:
«Нельзя терять ни минуты! Время — деньги!»
«Пора, пора вставать, лежебока, ну-ка быстро умываться-одеваться!»
«В твои годы мы вскакивали на заре и работали как заведенные!»
Айрис схватила тетрадку, и слова, теснясь и мешая друг другу, словно из ниоткуда стали появляться на чистых листах. Она даже не заметила, как вернулся муж и нежно поцеловал ее в лоб.
— Какой я рассеянный — часы забыл! Дафнэ просится поиграть в нашу спальню, а матушка ушла к Таша.
— Угум-м-м… — отозвалась Айрис, не поднимая головы.
Жозеф бесшумно вышел из комнаты. Ему не терпелось заняться расследованием — он собирался наведаться в морг и справиться там о покойнике, найденном у Монпарнасского кладбища. И наведался бы, но неистовая матушка нарушила все планы — теперь ему вместо этого предстояло вызвать водопроводчика, сходить за хлебом и поиграть с Дафнэ.
Остановившись у окна в гостиной, молодой человек облокотился на подоконник, печально уставился на липу во дворе, терзаемую ветром, и почувствовал сродство с бедным деревом. Ведь и он отдан во власть стихиям — трем женщинам, которые веревки из него вьют.
«Что за жизнь — расписание навязывают, детей подкидывают! Ну да пусть их, уж завтра-то я точно загляну в морг, и если окажется, что тамошний покойничек — тот самый скрипач с пряничной свинкой, расследованию быть! И дельце обещает стать интересным…»
[790] «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию в половине IV века до начала вульгарной эры», сочинение аббата Жан-Жака Бартельми, 1788 г. (Примеч. авт.)
[791] Бланкетт — мясное рагу под белым соусом. (Примеч. пер.)