Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты Эрнесто Суарес?

Антонио расстегнул карман рубашки и вынул удостоверение.

— Смотрите, лейтенант, кто я.

Человек в цветастой рубашке долго изучал документ и наконец обратился к сержанту:

— У него все в порядке?

— Номер просрочен, — ответил сержант.

— Ладно, можешь идти, Эрнесто… раз ты не Эрнесто.

Он похлопал Антонио по плечу.

— Жаль, ты можешь выдержать хорошую порку.

— Весьма сожалею, лейтенант.

Лейтенант засмеялся и, подтягивая штаны, сползшие под тяжестью оружия, направился к бачку с водой.

Антонио вышел из участка, довольный, что все обошлось, но расстроенный, что отобрали машину. Он очень устал.

Он пошел к Бланке, ее телефон не прослушивался. Позвонил в разные места. Узнал, что Йойи взял такси и благополучно добрался до места. Газеты были спасены.

На Бланку, молодую и хорошенькую, было приятно смотреть. Она угостила его лимонадом, и Антонио запил им аспирин, сидя у дверей на сквозняке.

Когда стемнело, он ушел. Доехал на автобусе до рынка, в закусочной съел китайскую похлебку, умяв изрядное количество хлеба. Перейдя улицу, вошел в ночлежку дня одиноких мужчин и заплатил двадцать пять сентаво за койку. Антонио лег не раздеваясь, чтобы не украли одежду. И проспал целых двенадцать часов — история с машиной измотала его вконец.

Перевела М. Абезгауз.

Мануэль Кофиньо

ПОЗДНЕЙ НОЧЬЮ

Сейчас, когда я все это рассказываю, ты, наверное, смотришь на меня и думаешь: нелегко тебе пришлось! И ты прав. Дьявольское тогда было время! Стоило сверкнуть молнии, и они открывали такую пальбу, что ее мог заглушить только грохот грома. Помнишь, как замертво падали крестьяне на полях, прямо возле плуга, и негр Паскасио уверял, будто это небо стреляет, а молнии несут с собой пули? И крестьяне верили его сказкам. Да, дьявольское было время!

Но я еще не рассказал тебе главного, не рассказал о том, что произошло тогда в доме моего брата. Ведь я был совсем не таким, каким ты меня знаешь теперь. Сейчас командир ставит меня в пример бойцам за то, что я храбро сражался, когда мы прочесывали овраги и ущелья, где прятались бандиты и началась вся эта заварушка. Помнишь, как мы столкнулись с ними нос к носу? В тот раз мы их уничтожили почти всех, но и нас осталось лишь двое. Канарио рассказал, как все было. Впрочем, не совсем все, потому что я знал гораздо больше его, но промолчал. У меня не хватило духу признаться. Теперь-то я знаю: смелость приходит не сразу. Этому тоже надо научиться. Но я не могу больше молчать, я хочу, чтобы ты знал правду о том, что произошло тогда в доме моего брата.

Все было совсем не так, как говорят об этом люди. В Гуанабано, я видел это собственными глазами, да и ты, наверное, тоже помнишь, бандиты повесили на дереве Хуана Хименеса и Панчо Круса только за то, что накануне они поили кофе и водой бойцов нашего батальона, захватившего Нандо Лиму. В ту самую ночь и произошло то, о чем я собираюсь тебе рассказать, хотя при одном воспоминании об этом мне хочется пустить себе пулю в лоб.

Не знаю, помнишь ли ты, что когда вы отправились вылавливать бандитов, то на всякий случай оставили нам три винтовки. Я тогда тебя не видел, да и ты меня тоже, но уверен, что ты был среди тех, кто пошел на облаву.

В тот вечер Рита, как обычно, занималась с нами, но не довела урок до конца, потому что нервы наши были на пределе. В девять часов мы погасили свет и улеглись. Они о чем-то разговаривали, а я лежал в холодном поту, не смея вымолвить слива, чтобы не обнаружить перед другими свой страх.

Должен признаться, что до тех пор я никогда в жизни не держал винтовки в руках и не убил ни одной птахи. Я был совсем не таким, каким ты меня знаешь теперь. Вот почему при одном только воспоминании о том, что тогда произошло, мне хочется пустить себе пулю в лоб.

Помню ту ночь до мельчайших подробностей, словно это случилось вчера. Особенно Риту и ее длинные, холеные ногти, которые невозможно забыть. Такие ногти бывают только у гаванок. Помню, Роза сказала, что было бы очень хорошо, если бы бандиты не пришли, и хотела зажечь свечу перед святой богородицей. Но Хуан не позволил ей этого сделать. Он считал, что если уж суждено, то они все равно придут и начнут обстрел. Хотя за несколько минут до того сам уверял: «Вот увидишь, жена, они не придут. Не придут!» Но я не сомневался, что они придут. Тико сказал, что, если они явятся, мы встретим их пулями, но мне показалось, что он просто хочет покрасоваться перед Ритой. Рита говорила, что ненавидит их за все, что они сделали. Роза волновалась за детей, и мой брат успокаивал ее. А я все думал о том, что не хочу умирать, что сражаться с ними — значит, идти на верную смерть, что Тико зря рисуется перед Ритой, и они наверняка придут. Постепенно все замолчали. В наступившей тишине мне стало еще страшнее от разных мыслей, холодный пот покрывал мое тело. Над головой Тико вспыхивала сигарета, и от сознания, что он не спит, мне было немного легче. Кровать, на которой лежали Роза и Хуан, заскрипела, и я не понимал, как они могут заниматься подобными делами в такую ночь. Рите, видно, тоже не спалось; она без конца ворочалась в постели. Я видел, как Тико хотел ее обнять, но она громко кашлянула, и он отстал.

Наконец кровать под Розой и Хуаном перестала скрипеть, и снова наступила тишина. В этой относительной тишине слышалось дыхание Тико, и это меня успокаивало. Помню, Рита, несмотря на темноту, принялась приводить в порядок ногти. Удивительно длинные и холеные! Не знаю, доводилось ли тебе видеть когда-нибудь такие ногти, но здесь я ни у кого таких не встречал. Когда она стала подтачивать их пилочкой, нервы мои не выдержали и я попросил ее прекратить. Тико вступился за нее, сказав, что гаванки даже в горах следят за своими ногтями и что зря я нервничаю: если вдруг бандиты и придут, мы обстреляем их из винтовок. Вообще лучше об этом не думать. Тогда Роза — я считал, что она давно спит, — вмешалась в наш разговор и заметила, что следить за ногтями не грех и что у Риты они очень красивые.

Я помню до мельчайших подробностей все, что произошло в ту ночь. Как сейчас вижу Риту, сосредоточенно подтачивающую свои ногти, словно она специально их к чему-то готовила. Помню, Тико спросил Риту, умеет ли она обращаться с винтовкой. Рита ответила, что не умеет. И тогда он сказал: «Завтра обязательно научу тебя. Ты обучаешь меня грамоте, а я научу тебя стрелять из винтовки». Рита засмеялась. Снова наступило молчание. Обливаясь холодным потом, я ждал своего приговора. Каждый звук заставлял мое сердце бешено колотиться. Широко раскрытыми глазами я смотрел на уснувшую Риту, когда вдруг со стороны дороги послышались отдаленные голоса. Я словно оцепенел. Тико мгновенно вскочил, одним прыжком достиг окна и встал перед ним на колени. Я приподнялся и увидел брата, который прямо с постели целился из винтовки. Роза и дети закричали. Я бросился к ним. Голоса приближались. Помню, Роза предложила ради детей не стрелять в бандитов, а накормить их, и я с ней согласился, сказав, что, пожалуй, это будет лучшим выходом из создавшегося положения. Тогда Тико в бешенстве набросился на меня: «Паршивый трус! Ты что, не знаешь, сколько горя они нам принесли!» Ах, если бы Тико мог представить себе, что я потом натворил! При одном воспоминании об этом мне хочется пустить себе пулю в лоб! Как сейчас вижу: Тико, выглянув в дверь, что-то крикнул им и принялся стрелять. В ответ на наш дом обрушился ливень свинца! Если бы ты видел! Доски отскакивали от дома, словно их отпиливали. Казалось, дом вот-вот рухнет.

Неожиданно выстрелы затихли, и голоса раздались совсем рядом. Тико крикнул им, что не намерен сдаваться и будет биться до конца. Темноту комнаты освещали только вспышки винтовочных выстрелов. Сквозь грохот пальбы я услышал голос Розы и плач детей. Тико сказал, что его ранили, и я ползком стал пробираться к нему. Приблизившись, я начал ощупывать его. Рубаха на нем насквозь пропиталась кровью, и мой палец наткнулся на глубокую рану в его груди. Рита взяла винтовку и, просунув ее в одну из щелей в стене, принялась стрелять.

Положив Тико на кровать, я пополз к брату, который отчаянно отстреливался до тех пор, пока вражеская пуля не угодила ему в лицо. Он упал, откинувшись назад, словно птица, которой свернули шею. Рита тоже перестала стрелять: она не умела заряжать винтовку. Бандиты продолжали обстрел. Они прекратили стрельбу лишь тогда, когда сообразили, что ответных выстрелов нет.

Роза выскочила на порог дома с детьми и стала кричать, чтобы не стреляли. Рита улеглась на кровать и свернулась калачиком. Я схватил винтовку Тико, прикладом изо всех сил ударил себя в нос, в лоб и пальцем стал размазывать кровь по лицу и груди. Затем, стащив Тико с кровати на пол, лег ничком на его место прямо в лужу еще не успевшей остыть крови. Все это произошло в одно мгновение.

Голос Розы донесся уже из кухни. Там же о чем-то переговаривались мужчины. И наконец в комнату вошел тот тип с зелеными глазами, судя по всему, их главарь. Увидев Риту, он обернулся к тем, кто его сопровождал и сказал, потирая руки: «А вот и цыпленочек, лакомый кусочек, их учителька». И направил на нее свой пистолет; другой бандит обхватил Риту сзади. Тот, кого я принял за главного, сорвал с нее кофточку и лифчик. Рядом, на постели, насиловали Розу, которая, веришь ли, кричала таким истошным голосом, что он до сих пор звучит у меня в ушах. Потом ее выволокли из комнаты. Рита спросила про детей. Сначала ей ответили, что их прикончили, но потом сказали, что они заперты в уборной. Тип с зелеными глазами стал наклоняться к Рите. И знаешь, что она сделала? Дала ему нагнуться пониже и впилась длинными отточенными ногтями прямо в зеленые зрачки. Он даже моргнуть не успел, только взвыл от боли, обхватив лицо руками. Другой бандит, стоявший рядом, начал в упор стрелять в Риту, изрешетив ее пулями. Последние его выстрелы слились с выстрелами наших бойцов, возвращавшихся с облавы. Увидев сквозь приоткрытые веки, как бандиты в панике бросились к двери, я схватил винтовку Тико и стал стрелять им вслед. Думаю, что двоих я прикончил.