О чём молчит лёд? О жизни и карьере великого тренера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для современного читателя это, возможно, прозвучит дико, но у моего отца тогда возникли серьёзные неприятности. Возвращаясь к заглавию мемуаров Эренбурга — такое было время, такие были люди, такая была жизнь…

Не успели мы перевести дух и как-то сгладить последствия этого инцидента, как возникла новая напасть. В ту пору мы жили в здании Нахимовского училища, куда отец привёз с собой целый ящик с книгами. Ящик остался спокойно стоять в коридоре, пока воспитанники училища, отломав от него доску, не начали таскать книги. Спустя какое-то время отца внезапно вызвали к начальнику училища: «Что же вы, майор Мишин, раздаёте учащимся книги, написанные врагами народа? Вот, например, у меня на столе книга за авторством бывшего маршала Блюхера, которая ходит среди юных нахимовцев». Надо сказать, что когда эта книга появилась в нашем доме, Блюхер был признанным героем страны. С тех пор многое изменилось, и нахимовцы имели неосторожность именно её вытащить из ящика. Так из-за книги маршала Блюхера, впоследствии реабилитированного и восстановленного в звании, едва не настал полный «блюхер» моему отцу.

Ещё одним штрихом к портрету эпохи может считаться тот факт, что мои родители, у которых была очень крепкая и дружная семья, официально оформили свой брак, только будучи в Ленинграде. Причиной тому, что они не решались оформить отношения, стала девичья фамилия моей матери — Делюкина. Когда во время Отечественной войны 1812 года французские войска взяли Смоленск, один из генералов армии Наполеона, по фамилии де Люк, оставил там потомство. В простонародье детей этого генерала стали называть Делюкины. Судя по всему, генерал де Люк был очень богатый человек, занимавший в армии одну из высших командных должностей. Однофамилец моей матери и мой добрый приятель Алексей Валентинович Делюкин, который долгое время был главой Петроградского района, во время поездки во Францию посетил замок семейства де Люк и рассказывал, что такое великолепное здание могло принадлежать только весьма знатному человеку. Довольно странная, доставшаяся в наследство от французского дворянина фамилия в советское время неким образом бросала тень на мою маму, и она не оформляла брак с отцом, опасаясь, что тень эта может лечь и на него.

Отец мне запомнился как очень деятельный, жизнерадостный человек, любивший жизнь во всех её проявлениях. Он обожал охоту и рыбалку. Уже в то время папа увлекался фотографией, у меня остались снимки, где всё место его охоты в Крыму было буквально усыпано зайцами. В эпоху своего пребывания в Тбилиси отец постоянно привозил домой рыбу, которую они с сослуживцами ездили ловить в Черном море.

Папа привил мне любовь к творчеству. Помню, что всё моё детство было занято игрой в конструкторы, среди которых центральное место занимали «Юный электрик», «Юный физик» и т. п.

Мама же моя была замечательной хозяйкой и рукодельницей. На всех сохранившихся детских фотографиях я неизменно запечатлён в вязаных рейтузах, вязаном свитере, вязаной шапке и вязаных рукавицах. В общем, мы с сестрой были «обвязаны» с головы до ног. Свой талант мама пронесла сквозь всю жизнь. Некая его часть, видимо, передалась и мне, потому как я тоже люблю готовить, строить, сажать, выращивать, причём, когда это становится необходимым, делаю очень даже хорошо.

Вспоминая свою жизнь, думаю, что энергию и хозяйственную смётку, способность к самой разнообразной работе я унаследовал от мамы, а склонность к научной деятельности, анализу движений фигуриста с позиции биомеханики — от отца. Отец, уже будучи в весьма преклонном возрасте, перевалив за 90 лет, продолжал писать статьи и щедро снабжал ими преподавателей кафедры фигурного катания института им. П. Ф. Лесгафта. И писал очень интересно. Многие его идеи и сейчас выглядят новаторскими.

Заслуга в том, что мой жизненный путь повернул в сторону фигурного катания, принадлежит моей любимой сестре Людмиле, которая подарила мне коньки-снегурки. Мы привязывали их верёвками к валенкам и выходили на Рузовскую улицу у Витебского вокзала. На углу Рузовской и Загородного проспекта находился дом офицеров бывшего Семёновского полка, охранявшего Царскосельскую железную дорогу. В нём была комната, где мы жили впятером — мама, папа, бабушка и я с сестрой. На этом углу с Загородного проспекта поворачивали грузовики, сама Рузовская улица тогда не чистилась и была вся утоптана и укатана снегом. Мы делали из кочерги крючки, привязывали верёвку, и когда на скользкую улицу поворачивал грузовик, цеплялись к нему по трое-четверо, выписывая так называемые «голландские шаги». Да-да, моё первое знакомство с дугами и скольжением состоялось именно на Рузовской улице. Так продолжалось до тех пор, пока однажды одному из шофёров это не надоело: он резко остановился, и мы, по инерции, выехали вперёд. Недолго думая, он схватил меня за коньки и вытряс о дорогу из меня всё желание кататься таким образом. После этого мои уличные университеты фигурного катания завершились. И я начал заниматься спортом менее экстремальным способом.

С большим стеснением по совету редактора книги признаюсь в одном факте моей детской биографии. Чувствуя в себе будущего инженера-электрика и прочитав повесть Аркадия Гайдара «Тимур и его команда», я с приятелем, жившим на этаже выше, решил усовершенствовать коммуникацию друг с другом не консервными банками, висящими на веревках, а настоящей телефонной связью.

Мои представления о телефонии заключались в том, что дуплексная связь может быть осуществлена соединением проводами двух телефонных трубок и батарейки для карманного фонаря. Батарейку мы достать смогли. Реализация проекта упёрлась в отсутствие трубок.

Поздним вечером на соседней улице в тёмной парадной решительным движением ножа была добыта первая трубка. Поход за второй окончился в милиции. Нас препроводили туда, разрезав на поясе наших шаровар резинки таким образом, что мы с понурой головой без попыток к бегству, поддерживая спадающие штаны, оказались в отделении. Это событие явилось мощным фактором, заставившим моих родителей более активно заняться моим досугом.

В те годы всё фигурное катание Ленинграда, можно сказать, концентрировалось вокруг клумбы перед Аничковым дворцом. Эта клумба, кстати, существует до сих пор. Там заливали каток и тренировались. Когда я пришёл в секцию фигурного катания, мне исполнилось 15 лет. Я был парнем очень динамичным, благо не одним катанием за грузовиками мои игры ограничивались.

Рядом с нашим домом располагались дровяные сараи. Эти сооружения служили нам в дворовых играх в качестве военных укреплений. Я и мои друзья, которые называли меня «грузином» за приобретенный в Тбилиси типичный кавказский акцент, регулярно проверяли крыши сараев на прочность. Чтобы отвлечь сына от подобных дворовых безобразий, отец решил определить меня в секцию Дворца пионеров.

Секция фигурного катания была выбрана не случайно: два обстоятельства решили мою будущую спортивную специализацию. Во-первых, мой отец сам любил в молодости кататься на коньках вместе с мамой. Они даже пробовали исполнять так называемые «голландские шаги», дуги вперёд-наружу. Во-вторых, папа купил и собственноручно прикрутил коньки 4 ГПЗ — Четвёртого государственного подшипникового завода — к обычным полуботинкам на резиновой подошве. Стопа в них держалась кое-как, однако то, что я начинал кататься на ботинках с очень короткими, практически отсутствующими голенищами, позволило настолько укрепить голеностоп, что за свою спортивную карьеру я ни разу не столкнулся с широко распространённой в фигурном катании травмой голеностопного сустава.

Сейчас я отчётливо понимаю, что именно катание в ботинках с низкими голенищами способствовало быстрому овладению рёберным катанием — чрезвычайно важным качеством фигуриста. В наши дни порой больно смотреть на начинающего фигуриста, закованного в «железобетонные» ботинки, затрудняющие освоение лёгкого, свободного скольжения…

Порой про кого-либо говорят: «В тот момент ему посчастливилось встретиться с человеком, круто изменившим его судьбу». Про себя могу сказать, что мне, наверное, на такие встречи везло на протяжении всей жизни.

По счастливому стечению обстоятельств, когда папа привел меня в секцию фигурного катания, там уже работала Нина Васильевна Леплинская — ученица и подруга легендарного Николая Александровича Панина-Коломенкина[3]. Спустя годы, во время написания диссертации, я стал изучать его книги и вспомнил, как Нина Васильевна учила делать повороты — в её методике явно была видна система Панина-Коломенкина.

Когда я пришел в спорт, обучение фигурному катанию в нашей стране только начинало формироваться. Добрые традиции дореволюционной русской системы были утрачены под натиском «революционного» представления о физической культуре и спорте. Массовые марши гимнастов, пирамиды из акробатов, стрельба и метание гранат были любимыми забавами восставшего пролетариата. Лётчики и парашютисты стали героями дня. «Буржуазные» виды спорта — теннис и фигурное катание — напротив, пришли в упадок. Однако Нина Васильевна Леплинская хорошо усвоила основы теории движений Панина-Коломенкина и грамотно обучала поворотам в фигурном катании, руководствуясь принципом встречного движения плеч относительно таза.

…Время шло, удача не покидала меня, и на меня обратила внимание Майя Петровна Беленькая — замечательный человек, партнёрша и добрый друг Игоря Борисовича Москвина, с которым она дважды выигрывала чемпионат СССР.

Учеником Н. А. Панина мог считаться и Александр Борисович Гандельсман — знаковая личность в отечественном фигурном катании, дважды победивший в паре со своей женой Ларисой на Чемпионате СССР. Будучи медицинским работником, он заведовал захоронениями умерших во время блокады на Пискаревском кладбище. Гандельсман был замечательным учёным. И снова везение — ведь именно он стал впоследствии моим научным руководителем.

Гандельсман был человеком кристальной честности. Мне рассказывали, что многие из людей, занимавшихся захоронениями в этот период, фантастически обогатились, совершая абсолютно аморальные действия. А он в это время по-прежнему жил в коммунальной квартире.

В научной деятельности он также был высокоморален. Чтобы это понять, достаточно привести небольшой пример. В те времена, чтобы защитить кандидатскую диссертацию, нельзя было обойтись без многократного упоминания в тексте имени Сталина. Только представьте: пишется серьёзная работа, и вдруг такой пассаж: «…наш великий вождь и учитель Иосиф Виссарионович говорил о проблемах внешнего дыхания, работе печени и селезенки такие слова…» Смех, да и только! Но вот самим авторам научных трудов тогда было совсем не до шуток. Александр Борисович профанацией заниматься не стал. Осознавая весь ужас тоталитарного режима, при котором прошла практически вся его жизнь, он выполнил это условие, упомянув фамилию Сталина, по делу, всего один раз, в середине списка литературы, что лишний раз делает ему честь как человеку принципиальному.

Говоря о своих великих учителях, я бы хотел отдельно рассказать об Игоре Борисовиче Москвине. Я никогда не был его самым способным учеником. Среди них числились Вова Куренбин, Игорь Бобрин и Александр Яблоков. Последнего он нещадно бил за его пристрастие к «зелёному змию», не позволившее тому стать чемпионом и рано приведшее к печальному концу. Для его времени Москвин обладал совершенно невозможным сочетанием граней таланта.

В первую очередь его отличало отсутствие слабых мест в искусстве тренера. Работа с Белоусовой и Протопоповым особенно остро проявила, активизировала в нём понимание художественной основы фигурного катания, которое тогда только зарождалось. Музыка, костюм, хореография — в то время по этим показателям Москвин был безусловным лидером в стране. Его лучшие работы могли и сейчас отвечать требованиям современной судейской системы.

При этом надо учитывать, что, работая в Ленинграде, Игорь Борисович не имел возможности на равных соперничать со столицей. В Москве уже тогда появились катки с искусственным льдом, куда мы ездили эпизодически и получали время тренировок, например, в шесть утра. Помню, как из пансионата на Песчаной улице мы выходили в 4.30 утра и шли до катка ЦСКА через заснеженное поле бывшего аэродрома сквозь пургу, как в Антарктиде…

Единственный талант, которым Москвин не обладал, — это умение ладить с руководством. У него всегда была своя жёсткая позиция, которая создавала сложности во взаимоотношениях со спортивными начальниками. После женитьбы этот недостаток с лихвой сгладила Тамара, и семья Москвиных быстро избавилась от трений, став политкорректной с важными людьми.

Сам я как тренер придаю большое значение инвентарю, уделяя значительное время его изучению и совершенствованию. Эта привычка не в последнюю очередь связана с тем, что во времена моей спортивной карьеры инвентаря отечественного производства либо вовсе не было, либо он отличался очень низким качеством. Так, например, голенища отечественных ботинок напоминали тряпки. Их приходилось неоднократно подклеивать и подшивать. А коньки 4 ГПЗ и впоследствии «Самары» годились, как мы сейчас понимаем, только для массового катания. Такого широкого выбора прекрасных лезвий, как сегодня, естественно, не было, поэтому, чтобы добиться необходимого эффекта при скольжении, они просто по-разному перетачивались, подводя кривую лезвия под «фирменную» кривую, скопированную с Gold Seal.

Кроме того, думаю, что основательный подход к выбору и подготовке инвентаря был заложен мне собственным примером Игоря Борисовича: я помню его многочисленные эксперименты с коньками. Зачастую они носили вынужденный характер, ибо в то время основным залогом соревновательного успеха было безукоризненное выполнение обязательных фигур. Главная же ученица Игоря Борисовича — Тамара Москвина обладала малым весом, поэтому ей с трудом удавалось точное и гладкое скольжение, в связи с чем ей было непросто доехать длинные фигуры. Чистота поворотов тоже не соответствовала тем стандартам, которые могли бы вывести её в мировой топ-лист фигуристок. Поэтому тренер искал самые разнообразные пути, позволяющие преодолеть эти сложности.

[3] Николай Александрович Панин-Коломенкин (1871–1956) — первый российский олимпийский чемпион (1908) по фигурному катанию на коньках.