О чём молчит лёд? О жизни и карьере великого тренера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

© Мишин А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Данное издание выполнено при финансовой поддержке Мишина Алексея Николаевича

Художественное оформление С. Власова

Фото для оформления книги предоставлены автором и его друзьями

Передо мной лежит книга о человеке, имя которого мне было известно уже в те времена, когда я ещё сам был спортсменом. Я прочитал её от корки до корки очень быстро и с большим интересом. Эта книга является фактически срезом отечественного фигурного катания от момента его послевоенного возрождения до наших дней.

Фигура профессора Мишина не нуждается в витиеватых эпитетах. Мы не раз встречались с автором, и мне кажется очень значимым и важным, что этот замечательный человек продолжает спортивный и жизненный путь в своих учениках, которых много не только в стране, но и в мире.

Алексей Николаевич рассказывает о том, как заметить и вырастить будущего чемпиона, о судействе и работе Федерации фигурного катания России, о победах и поражениях, о соратниках и соперниках, о семье и детях, о прошлом и будущем. Книга будет интересна как простым любителям фигурного катания, желающим больше узнать о легендах нашего спорта, так и специалистам, которые смогут ознакомиться с методикой выдающегося тренера.

Она учит быть спортсменами, творцами, мыслителями, но прежде всего — быть людьми. Надеюсь, что она будет пользоваться заслуженным успехом.

Часть первая. Фигурист

Рождённый войной

Детство своё я провёл в городе Севастополе, где моя мама, Татьяна Валентиновна, работала учителем русского языка, а папа преподавал физику и математику в Высшем военно-морском училище им. Адмирала Нахимова. Период полной беззаботности завершился для меня, увы, довольно быстро, фактически не наступив. Родился я в марте 1941 года, а уже в июне грянула Великая Отечественная война. Севастополь начали бомбить ещё до официального объявления о наступлении вражеских войск, поэтому люди не могли взять в толк, что же происходит. Когда раздался первый гром орудий, моя мама, по примеру других женщин, вышла на балкон и удивилась, насколько интенсивными были «военные учения». Что это были за «учения», нам ещё только предстояло узнать…

Когда стало понятно, что началась война, моему отцу поступило предложение от его приятеля — сына знаменитого волжского адвоката Плющевского — эвакуировать жену и детей к его родителям. Чтобы лучше понимать, о ком идёт речь, надо сделать небольшую ремарку: Плющевский-старший происходил из старинного дворянского рода, был настоящим аристократом и жил в отдельном доме. Он был знаменитым адвокатом, и его называли «волжским Плевако»[1]. В тот момент, когда поступило предложение от Плющевского, все были убеждены, что мы победим Гитлера за несколько месяцев и война долго не продлится. Знаете, как в известной песне пелось: «… и на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом». Моя мама, рассчитывая на «блицкриг» с нашей стороны, взяла с собой чемодан нарядных летних платьев и отправилась на Волгу, в город Ульяновск. На деле же всё оказалось совсем иначе — первое лето войны растянулось на долгие годы…

Путь в эвакуацию не обошёлся без приключений. Выйдя на одной из станций за кипятком, мама едва не потеряла наш поезд, где мы ждали её с сестрой. В Ульяновске все её красивые платья вскоре пришлось продать — средств к существованию катастрофически не хватало. И хотя за них было выручено совсем немного, эти деньги помогли нам продержаться какое-то время.

Рацион наш в те годы был весьма скромен и разнообразием не отличался. Одним из кулинарных «изысков» считались оладьи из остатков картофеля. Однажды отец приехал на побывку с фронта и привёз шоколад, которым нас снабжала в качестве гуманитарной помощи Америка. Когда я его попробовал, то не смог по достоинству оценить новый вкус и только поморщился: «Фу, какая сладкая картошка!» Я нередко привожу этот случай в пример своим ученикам, когда слышу от них фразы вроде: «я не ем рыбу», «я не люблю печёнку», «я не пью молоко». Дело в том, что гастрономическая культура является неотъемлемой частью общей культуры человека. Я помню, когда мы подростками попали на первые спортивные сборы, то многим моим приятелям были знакомы только картофельный суп и котлеты с пюре.

Голод в военные годы был сильный. Тарелку супа мама наливала нам на двоих, а сестра проводила ложкой посередине и говорила мне: мол, вот это — твоя половина, а это — моя. Когда нам удавалось разжиться «сладеньким», а попросту несколькими кусками обычного сахара, то сестра брала себе два куска, а мне оставался один. Я, конечно, уже тогда чувствовал, что в этом таилась какая-то несправедливость, но поскольку ещё не говорил, то единственное, что мне оставалось — издавать некие гортанные звуки. Тогда она на моих глазах раскусывала спорный кусок, отдавала мне две половинки, и я успокаивался, весьма довольный честным дележом. Хочу сказать, что у меня — замечательная сестра Люда, я её очень люблю, у нас были и остаются очень добрые, сердечные взаимоотношения.

Голод, который, безусловно, сказывался на взрослых людях, по всей видимости, отразился и на моём физическом развитии. До трёх лет я почти не разговаривал, и мой внешний вид говорил о том, что ребёнку явно не хватает витаминов.

Не намного легче дела обстояли с отоплением. Дрова приходилось экономить, но всё равно их не хватало, чтобы согреть помещение. Спали одетыми и внимательно следили за тем, чтобы все входные двери были плотно закрыты. Доходило порой до смешного: когда кто-то забывал закрыть дверь, выпуская драгоценное тепло из комнаты, начинались поиски виноватого. В этих ситуациях я сразу, без малейших колебаний, указывал пальцем на виновника. Горько иронизируя, надо признать, что культ доносительства, навязанный существовавшим тогда в нашей стране режимом, отразился и на грудном ребёнке.

Когда много лет спустя Эдуард Плинер, известный тренер и крайне остроумный человек, узнал о том, что я поздно начал говорить, он в шутку предположил, что «Мишин не говорил так долго, потому что не понимал, на каком языке ему лучше начать это делать. Всё это время он наблюдал за военными действиями, и к 1944 году принял решение всё же заговорить по-русски». Вспоминая Эдуарда Плинера, надо сказать, что в своё время это был весьма незаурядный тренер и талантливый человек, много сделавший для фигурного катания. Его заслуженно считают отцом фигурного катания Грузии, где он основал свою школу и дал толчок развитию нашего вида спорта в республике. Дело, начатое Плинером, продолжили его ученики Ираклий Джапаридзе, его ученица и супруга Марина Церцвадзе, «король конька» Вахо Мурванидзе и другие.

Возвращаясь к военному времени, я каждый раз с благодарностью вспоминаю свою маму Татьяну Валентиновну Делюкину, женщину, обладавшую многогранным талантом преподавателя и умевшую найти решение в самой сложной жизненной ситуации. Именно она выкопала во дворе среди булыжников ямки, набрала с берегов Волги земли, посадила помидоры и откармливала ими меня, чтобы я смог вырасти сильным и здоровым. Не сделай она этого, ни о каком спорте, тем более фигурном катании, не зашло бы и речи.

К концу войны Сталин отдал приказ отзывать с фронта военных специалистов для организации различных училищ. В стране в то время было множество сирот, и замысел «вождя народов» решал не только задачу повышения боеспособности, но и являлся шагом по борьбе с беспризорностью. В число отозванных вошёл и мой отец. Направили его на Соловки — к счастью, не в качестве заключённого, на один из островов «архипелага ГУЛАГ» — Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОНа, как его тогда называли), а в школу юнг. Папа много рассказывал мне о расположенных в Белом море Соловецких островах, о монастыре и его хозяйстве, в котором существовал водопровод, а монахи выращивали арбузы и дыни. Так случилось, что одним из воспитанников отца был Валя Пикуль — будущий знаменитый писатель, прославившийся своими романами «Фаворит», «Честь имею», «Три возраста Окини-сан». Те, кто знают историю детства Пикуля, не испытывают удивления, что многие его книги, например «Крейсера», «Реквием каравану PQ-17», «Мальчики с бантиками», посвящены морской тематике.

Выполняя указание «Вождя», в различных городах стали организовывать суворовские и нахимовские училища. Но, как часто бывает, сделано это было поистине оригинальным в своей нелепости способом. Например, одно из таких училищ создали в Тбилиси, куда перевели и отца. В замечательном городе Тбилиси не было ничего, что могло бы отдалённо напомнить воспитанникам об адмирале Нахимове, море, кораблях, ветрах и волнах. Единственной водной «стихией» в этом регионе была небольшая горная речка Кура, воспетая Шота Руставели.

В Тбилиси прошло моё детство, вплоть до первого класса. И надо же было такому случиться, что моей первой учительницей стала мать одного из тех самых нахимовцев, учеников моего отца. Да не просто нахимовца, а круглого отличника. Мои родители, будучи оба преподавателями училища, очень удивлялись, что не только за устные, но и за любые письменные работы у меня стояли сплошные пятёрки. Но однажды мама одного из моих одноклассников принесла домашние работы своего сына, за которые он получал не выше тройки. Оказалось, что они ничем не отличались от моей «пятёрочной» писанины. Вот тогда я впервые узнал о том, что такое традиционный грузинский характер, ведь чувство благодарности к моему отцу не позволяло учительнице ставить мне истинные отметки. Пришлось папе лично идти в школу и просить, чтобы я получал те оценки, которые заслуживал.

Начало большого пути

Оглядываясь на пройденный жизненный путь и воскрешая в памяти отдельные его эпизоды, хотелось бы воспользоваться названием мемуаров замечательного советского писателя Ильи Эренбурга[2] «Люди, годы, жизнь».

Какая в те годы была жизнь, иллюстрирует тот факт, что мой отец лишь чудом избежал сталинских репрессий. Причём каждый раз, когда на горизонте возникала такая опасность, реальное положение вещей едва ли могло служить причиной, чтобы обвинять его в несогласии с существующим режимом и, тем более, в предательстве Родины.

Муж моей тёти по папиной линии во время оккупации Смоленска как-то помог зашедшему в дом немцу починить радиоприёмник. Уже после войны, в начале 50-х, один из соседей, которому понравился дом дяди, вспомнил этот эпизод и донёс на него, куда следует. Делу тут же дали ход и начали копать дальше, под родственников, в результате чего вышли на моего отца… Только вдумайтесь: обвинить человека, муж сестры которого в другом городе десять лет назад допустил такую оплошность!

[1] Плевако, Фёдор Никифорович (1842–1908) — адвокат, юрист, судебный оратор, действительный статский советник. Участник крупных политических и уголовных процессов (Охотнорядский процесс, дело люторических крестьян, дело о стачке рабочих фабрики Товарищества С. Морозова, дела Бартенева, Лукашевича, Максимченко, Замятиных и др.).

[2] Илья Эренбург (1891–1967) — писатель, поэт, публицист, журналист, переводчик, общественный деятель, фотограф.