Обезьяны и солидарность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Кроме всего прочего. Как и обезьяны, да?

— Моя насмешка содержала в себе иронию. Это так естественно, что с какими-то людьми у тебя более близкие отношения, чем с другими, и тогда совместные насмешки, взаимная допустимость политически некорректной или даже грубой шутки — это знак близости. Если ты доверяешь своему близкому, то есть знаешь: даже если он и называет дорожного рабочего обезьяной, то при этом не считает, что рабочие на самом деле обезьяны и их следовало бы поместить в клетку. Настолько-то ты должен соображать! И если даже я отпускаю такие шутки, то по сути своей я не социальная расистка!

— Тебе бы понравилось, если бы кто-то назвал тебя обезьяной? И в чем тут ирония?

— Ирония в том, что, говоря «обезьяны», я смеюсь и над собой, и над всеми, кто вот так высокомерно и поверхностно делает обобщения. Играя такую роль, я подшучиваю и над собой. Это именно то, что друзья должны понимать.

— Значит, обзывая рабочих обезьянами, ты на самом деле их любишь и подшучиваешь над собой?

— Я не люблю их. Ну, разумеется, в моем высказывании есть и доля истины. Это неизбежно. Но от этого все становится еще смешнее.

Дарио заморгал, давая понять, что он не понимает. До него не доходит.

— Ну, это такая истина, которая таится в дурацкой шутке или клоунаде: в грубом обобщении иногда может содержаться зерно смысла. Вполне возможно, что один из этих рабочих на самом деле обезьяна! — я не смогла удержаться от укола.

Дарио замотал головой, изображая театральное отчаяние.

— Расистка, — заключил он.

— Хорошо, — ответила я. — Есть люди, которых я предпочитаю дорожным рабочим. И если честно, то эти конкретные дорожные рабочие мне не нравятся. Вот если бы хоть один из них смотрел на меня отзывчивым интеллигентным взглядом — другое дело.

— А если один из дорожных рабочих в действительности поэт!

— Возможно. Но только не среди этих — или же он поэт не в моем вкусе.

— Ты не понимаешь их поэзии.

— Не понимаю.

Дарио вытащил из поясной сумки полупустой пакетик с «медвежьими» карамельками и засунул в рот зеленого прозрачного медвежонка. Мне не предложил. Обычно я отказывалась, а Дарио не поинтересовался, не изменила ли я случайно своих вкусов. Сейчас я бы, пожалуй, взяла одну конфету, но решила ничего не говорить. Ладно, чего уж там.

— Я признаю их как живых существ, — продолжила я, — но они не должны мне нравиться. Я признаю, что у них и у меня равные права на жизнь.

— Божественная щедрость!

— Да. Как живые существа мы равны, но их культура не должна мне нравиться! Их обычаи, их отношения. Предвзятости восприятия. Если все это необходимо в их жизни или в данный момент — единственно возможный способ их бытия, то ради бога, но если оно встречается на моем пути, у меня есть право сказать, что мне это не нравится!

— И посадить обезьян в клетку. Послать на принудительные работы.

— Такого я не говорила.

— Ты говоришь примерно на таком уровне. Что с ними нужно считаться, как и с животными.

— Такого я тоже не говорила.

— Смысл твоих высказываний именно таков.

— Утверждай за себя. Кстати, хорошо, если они нас воспринимают хотя бы на таком уровне. Как равных живых существ.

— Утверждай за себя.

— Неужели в тебе они чувствуют что-то большее? — сказала я. Хотя хотела сказать «неужели обезьяна узнала обезьяну?», но сдержалась. Мы помолчали немного.

На самом деле я верю, что переговоры возможны, — произнесла я после паузы. — До определенного уровня.

— У того, кто асфальтирует дороги, есть дела поважнее, чем ведение переговоров с тебе подобными.

— Да-да. И вообще дело не в них, а в тебе.