— Банана!
— Банана, — ответили мы.
— Банана! — повторили все.
«Банана» означает «друг», и этим все сказано».
Автор — наблюдательный художник, выразительными и лаконичными фразами он рисует картину патриархальной неторопливости, строгой размеренности деревенской жизни: мужчины пасут скот, ловят рыбу и охотятся, женщины возделывают с помощью простой мотыги небольшие участки с посевами африканского проса, готовят пищу, изготавливают нехитрую домашнюю утварь, украшают жилища. Многоженство, описанное Й. Бичем, — явление не столь частое. Хотя масса и мусульмане, однако этот обычай у них скорее всего связан с особенностями патриархальной эксплуатации женского труда. Количество хижин и жен, принадлежащих одному патриархальному владельцу отражает степень зажиточности и социального неравенства членов сельской общины. Главное богатство масса — скот. Еще Ф. Энгельс отмечал, что скотоводство создавало специфические условия разделения труда и распределения собственности между мужчиной и женщиной и особо благоприятствовало развитию патриархата. ««Дикий», воин и охотник, довольствовался в доме вторым местом после женщины, «более кроткий» пастух, чванясь своим богатством, выдвинулся на первое место, а женщину оттеснил на второе»[3].
Выпас и охрана скота — основное занятие молодежи. Масса возводят из глины круглые в плане небольшие жилища с подогреваемыми лежанками для сна. Они украшают их стены раскрашенными в белый или черный цвет древесными наростами, олицетворяющими женские груди — символ плодородия и семейного процветания.
Жизнь в деревне масса отнюдь не легка, она полна трудностей, борьбы с нищетой и лишениями. Й. Бич справедливо отмечает, что им едва хватает пищи на то, чтобы не умереть с голоду. Из восьми детей, рожденных женщиной масса, в среднем умирает пять еще до того, как им исполнится год. Но зато те, кто выжил, отличаются здоровьем и силой. В этих странах, сбросивших недавно колониальное иго, уже начинается всеобщая война с голодом и невежеством, но на пути к победе стоят еще многие преграды: крайняя отсталость полунатурального сельского хозяйства, поголовная неграмотность, деспотическая власть племенных вождей, мусульманского духовенства и феодальных правителей, а также новые экономические и политические оковы, созданные неоколонизаторами.
Третья глава книги «Сафари в Судане» совершенно не похожа на тривиальные рассказы про отважных охотников, преодолевающих все опасности и проявляющих фантастическую отвагу в борьбе с дикими хищниками Африки. Каким контрастом с подобными историями (типа киноленты «Барабаны судьбы») является повествование Й. Бича о киноэкспедиции за слонами, яркое, проникнутое лукавым юмором и громадной любовью к обитателям африканской саванны. Оно начинается с блестящей жанровой сценки у парикмахера Форт-Аршамбо, который проявляет чудеса ловкости и мастерства, действуя бритвой, как мечом.
Охотничья экспедиция за кинокадрами описана очень живо. Автор не жалеет, что не встретил львов. По его словам, свирепые и кровожадные африканские львы появляются только в фильмах о Тарзане да еще в романах о джунглях и саваннах.
Читатель, конечно, запомнит насмешливую песню, которую пели проголодавшиеся носильщики, — песню о вкусных обедах, бегающих по полям, и о чудесном жарком из дичи, летающем по небу; песню о «глупых» белых, «которые вместо охоты смотрели на зверей только через свои черные ящики».
Отряду Й. Бича в поисках стада слонов приходилось иногда делать по шестидесяти километров в день. Но трудная экспедиция через тропические болота и саванны завершилась успешно. Жаль только, что автор не сообщает названий географических пунктов и областей, которые остались позади на этом двухтысячекилометровом пути в погоне за стадом слонов. Можно лишь предполагать, что действие развертывается во внутренних областях на южной границе в Республике Чад и на северо-востоке Центральноафриканской Республики, где существует целый ряд крупных национальных парков-заповедников, в том числе национальные парки Баминга, Матумара, Гоз-Сасулко. Здесь живут различные народы: багирми, азанде, банда. Они говорят на языках, которые условно объединяются в одну группу Центрального и Восточного Судана. Эти языки еще плохо изучены, хотя известный американский лингвист Дж. Гринберг сближает их с нилотскими языками. Этнический состав населения внутренних областей Центрального Судана очень сложный. Многие из народов, живших здесь на протяжении последних сотен лет, очень сильно пострадали от охоты за рабами, которая систематически проводилась феодальными правителями арабских султанатов вплоть до начала XIX века. Процесс исламизации местного населения, начавшийся в этот период, активно развивается и в наши дни, хотя значительная часть населения еще придерживается традиционных верований.
Глава об «охоте» на африканских слонов заканчивается колоритным описанием танцев африканцев под зажигательную дробь барабанов.
В последней, четвертой главе книги описывается уголок Экваториальной Африки в Конго (со столицей Браззавиль). Экваториальная Африка — обширная территория к югу от Судана, Северная граница этой территории (примерно между 5-й и 4-й параллелью северной широты), где постоянный избыток тепла и влаги благоприятствует чрезвычайно пышному развитию влажных экваториальных лесов, совпадает с северной границей распространения негроидных народов, говорящих на языках банту и обладающих некоторыми общими чертами материальной и духовной культуры. К моменту колониального раздела большинство народов банту, в том числе и бабембе, находились на стадии разложения первобытнообщинного строя и образования раннеклассовых государств. Бабембе входили в XV веке в государство Конго. Оно управлялось царем, носившем титул «маниконго». Символом его власти служил трон из слоновой кости, белый головной убор и хвост зебры. Границы государства Конго на севере включали территории народов бабембе, басунди, байомбе, бавили на правом берегу реки Конго, на востоке владения простирались за реку Кванго, а на юге достигали современного города Луанда и низовьев реки Кванза. Государство Конго делилось на шесть провинций и просуществовало вплоть до XVIII столетия. Народы, которые входили в это государство, создали богатую и красочную культуру, особенно великолепны традиции народного фольклорного и музыкального творчества.
Поэтому и была так успешна первая киноэкспедиция Й, Бича к бабембе за музыкой и народными инструментами. Необыкновенно выразительны строки автора, посвященные африканской музыке, ее гармонической связи с жизнью простых людей. Музыка Африки всенародна и подчинена эмоциям. Она неотделима от песни и танца, она поражает своей полнокровностыо, бьющим через край оптимизмом, свободой, богатством выражения и особенно ритмом. По словам композитора Д. Михайлова, ритмом проникнута вся жизнь африканца и окружающая его природа; ритм сопровождает и различные хозяйственные работы и буйные обрядовые торжества; мело-ритмы говорящих барабанов передают вести от деревни к деревне. Ритм — бог африканской музыки[4].
Но почему африканцы обладают такой высокой культурой ритма, почему так свободен и в то же время изощрен и замысловат ритмический узор их музыки?
Историки, лингвисты и этнографы давно обратили внимание на то, что многие особенности народной музыки, в частности ритмический рисунок мелодий, нередко связаны с общим строем языка. Вероятно, и в Африке может быть прослежена связь между музыкальными традициями негроидных народов и их языками, которые советский лингвист Д. А. Ольдерогге объединяет в особую группу, названную им зинджской. Эта группа состоит из целого ряда самостоятельных языковых семей и групп, однако при всех лингвистических различиях есть две характерные черты, резко отличающие зинджские языки от индоевропейских и семито-хамитских языков: тональность и наличие именных классов.
Грамматическая, этимологическая или лексическая тональность в той или иной степени присуща почти всем языкам Экваториальной Африки, часто в этих языках изменение музыкального тона влечет за собой смысловое изменение слова. Для африканских языков характерна органическая музыкальность. Но это далеко не полностью объясняет специфику их музыкальной культуры.
И здесь следует обратить внимание на удачно подмеченное И. Бичем «единство» африканца Экваториальной Африки и окружающей его природы с пышной и буйной зеленью влажно-тропических лесов, цветовым богатством и разнообразием ландшафтов, согретых жаркими лучами экваториального солнца. Динамичный и яркий по краскам мир джунглей, в котором живет, радуется и страдает, трудится и празднует человек — вот источник их творчества. Свободный, не ограниченный еще цепями жестокого угнетения человека человеком труд здесь органически слит с радостной импровизацией: музыкой, песней, танцами. Эта мысль особенно четко выражена И. Бичем в сценке с кузнецом бабембе, который не мог петь просто так, без всякого повода. Только в труде его песня приобретала глубокий и сокровенный смысл, особую силу и выразительность.
Не менее удачно описано путешествие кинотруппы на огромном грузовике. Пассажиры его импровизировали и веселились от души. В их пении было столько волшебной силы и огня, что автор невольно начал подпевать им; Й. Бичу почудилось, что даже двигатель под капотом грузовика рокочет в такт песне. На самом деле все было как раз наоборот: певцы меняли ритмический рисунок мелодии в зависимости от скорости движения и ритма работы двигателя.
О богатой музыкальной культуре бабембе свидетельствуют не только песни и танцы, но и обилие музыкальных инструментов самого различного вида: и духовых, и ударных, и струнных. И хотя автор не очень детально их описывает, однако читатель ясно представляет себе различия между нгонфи и балукой (автор сравнивает их с альтом и скрипкой), ударными инструментами нгома и мукондзи, раковиной кори и сакалэ, состоящем из двух наполненных зерном калебасов. Весьма уникален инструмент нгвенда-нгвенда в виде стебля пальмового листа двухметровой длины. На нем играют вдвоем. Создается такое впечатление, что бабембе могут извлекать волшебные звуки из всех предметов, которые их окружают. Так, три девушки, стоя в воде, складно пели на тирольский манер фальцетом, умело аккомпанируя себе ударами ладоней о воду. Даже охотничьи собаки бабембе умели танцевать и «петь». Музыка сопровождала человека и в последний путь. У бабембе более пятидесяти погребальных песнопений, и каждый этап похорон совершался под соответствующую музыку.
С большой тревогой пишет Й. Бич о забвении славных музыкальных традиций этого народа в результате активной деятельности христианских миссионеров и внедрения «европейской» цивилизации. За двенадцать лет, прошедших с первого посещения бабембе Й. Бичем, были варварски уничтожены старинные инструменты и постепенно в моду вошли транзисторы и проигрыватели, что, по мнению автора, разрушает древнюю культуру этого талантливого народа.
Нельзя не разделить вместе с Й. Бичем опасений по поводу возможной гибели ряда культурных достижений африканцев в результате влияния буржуазной культуры Запада.
Книга Й. Бича «К сердцу Африки», без сомнения, будет с большим интересом прочитана советскими читателями.
ИЛЛЮСТРАЦИИ
[3] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М. 1950, стр. 167,
[4] М. Михайлов. Удивительный мир африканской музыки. — «Африка еще не открыта». М. 1967, стр. 258.