Проходит несколько секунд, и М’Бери начинает танцевать. Танцуя, он призывает себе на помощь всех добрых и злых духов, всех богов и всех дьяволов.
К верховному жрецу М’Бери подходит второй жрец Н’Гон-до. Они импровизируют ритуальные песнопения, звучащие примерно так:
М’Бери
Н’Гондо
М’ Бери
М’ Бери
Н’ Гондо
М’ Бери
М’Бери выливает малумамбу на китеки. Если китеки опрокинется, значит, ребенок умрет во время родов. Вся деревня стоит затаив дыхание — к счастью, китеки не теряет равновесия. Это очень устойчивый китеки с большими широкими ступнями.
Итак, теперь все собравшиеся знают, что ребенок останется жив. Но кто это будет: мальчик или девочка?
Не умолкая ни на миг, гремит тамтам. Гремят всевозможные погремушки, как еще никогда не гремели перед домом жреца. А М’Бери хватает небольшой тамтам, изготовленный из бамбука, и начинает выбивать на нем бешеную, неистовую дробь. Сегодня его ждет удача, великая удача. Людей постепенно охватывает экстаз. Их тела вздрагивают, словно через них проходит электрический ток. Мальчик или девочка? Мальчик или девочка… Старики утверждают, что в таких случаях М’Бери никогда не ошибается.
Впрочем, когда я сам предпринял маленькое расследование на этот счет, то скоро нашел девочку, которую звали Ниангара.
Ниангара — сугубо мужское имя, но, очевидно, у М’Бери были какие-то весьма важные соображения, побудившие его назвать девочку именем, которым обычно нарекают мальчиков. Но М’Бери никогда не ошибается, никогда…
Сейчас он взывает к дьяволу Мукуйю, умоляя его воплотиться в китеки и помочь ему найти имя для ребенка. М’Бери то тихо напевает, интимно беседуя с несговорчивым дьяволом, то переходит на крик, отчаянный и негодующий:
М’Бери жует лист киму и сплевывает красноватую жвачку на китеки, приговаривая:
М’Бери держит свой волшебный жезл под мышкой. Он танцует, извиваясь всем телом. Пот градом катится по его лицу, тонкими струйками стекает по рукам и ногам, животу и спине. Пот заливает лица зрителей, музыкантов и тамтамиста.
Он сидит на своем колдовском инструменте и извлекает из него нервную, тревожную дробь: там-там, там-там, там-там, там-там. Его пятка медленно скользит по коже тамтама от центра к краю, создавая очень своеобразное звучание.
Наконец верховного жреца осеняет свыше и он узнает имя, которое будет носить новорожденный. Но М’Бери хочет еще немного растянуть драматизм мгновения. Он вручает небольшой подарок будущей матери и провожает ее в хижину, где она проживет шесть недель, оставшиеся до родов. Новорожденный тоже проведет в этой хижине первые шесть недель своей жизни. По истечении шестинедельного срока будет устроен новый праздник, на котором он впервые увидит небо.
Теперь в рокоте тамтамов звучит радость. М’Бери поднимает китеки к небу и благодарит богов за помощь. Лучи заходящего солнца озаряют его лицо. И вдруг он перестает танцевать, словно превращаясь в изваяние, высеченное из камня. Тамтамы замолкают, возникает мертвая тишина.
Еще несколько секунд М’Бери стоит совершенно неподвижно. Внезапно он высоко подпрыгивает, разбрасывает руки в разные стороны, откидывает назад голову и громко кричит:
— Туах!
Это имя произнесли боги устами М’Бери. И невыносимо напряженное ожидание целого дня находит блаженную разрядку в буйном веселье народного праздника.
— Туах! — кричат восхищенные зрители и начинают танцевать под огненную дробь тамтамов.
Итак, М’Бери в конце концов решил поставленную перед ним задачу. Ребенка назовут Туах. Правда, у этого имени есть одна маленькая особенность: оно и мужское, и женское одновременно. Но поскольку М’Бери так блистательно справился с проблемой, которую до сих пор не могут решить лучшие умы Европы и Америки, то было бы жестоко лишить его возможности хоть немного подстраховаться.
Солнце уже над самым горизонтом. На вершину пальмы медленно поднимается человек. Его черный, словно обуглившийся силуэт отчетливо выделяется на фоне пламенеющего неба. Человек этот сделает на стволе небольшой надрез, привяжет калебас и соберет в него пальмовый сок. Когда сок перебродит, получится пальмовое вино, или малумамба. Малу-мамба ускоряет темп танца, делает его еще более ураганным и неистовым.
Погремушки гремят все громче, тамтамы бьют все быстрее и быстрее, каждый из них рокочет сейчас, как целый оркестр. Тамтамисты совершают нечто совершенно невозможное и непостижимое.
Деревня, земля, небеса — все исчезло, поглощенное звуками. И осталось только одно: ритм, ритм…
Сюда приволокли все, по чему можно барабанить. В тамтам Н’Гомы бьют не менее двадцати рук. От могучего гула вибрирует воздух. Грохот тамтамов уже воспринимается не просто как звук, а как нечто осязаемое, материальное, и это нечто с неодолимой силой заставляет десятки людей кружиться в вихре танца.
Их ноги дробно стучат о землю. Их руки и тела извиваются, словно змеи, беззащитно послушные ритму тамтамов.
Но вот тамтамы загремели вдвое быстрее, и вдвое быстрее, словно выполняя чей-то приказ, закружились тела танцующих. У меня возникает такое ощущение, будто я в кино и передо мной прокручивают фильм с удвоенной скоростью. Но несмотря на бешеный темп, каждое движение здесь сбалансировано, если вообще можно говорить о балансе, когда утрачена сила тяжести. Это необъятное сюрреалистическое полотно, словно по мановению жреческого жезла ставшее действительностью.