Когда они подползают к дому, самое благоразумное — это бежать как можно скорее. Если впопыхах вы забыли дома канарейку, то на другое утро от нее останется только скелет. Такая же участь постигает собак, кошек, коз и других животных: за одну-единственную ночь полчища термитов обглодают их до костей. Единственным утешением хозяина всей этой живности может быть то, что, когда наутро термиты бесследно исчезнут, в доме не останется ни змей, ни москитов, ни тараканов, ни прочих вредоносных тварей.
Одного парня, напившегося до бесчувствия, односельчане решили примерно наказать и заперли в сарае, построенном неподалеку от деревни. Ночью он стал дико кричать, но никто не обратил внимания на отчаянные вопли несчастного пьянчуги, а наутро в сарае нашли его скелет: это все, что оставили термиты.
Начинало светать, и я вернулся к месту пожара, где находился мой навес. Здесь все еще были термиты; образовав строй шириной около метра, они медленно уходили в саванну. Однако они не ползли через пожарища, а огибали его извивающейся лентой. Фланги этого удивительного войска охраняли термиты-солдаты с огромными челюстями, а в середине двигались термиты-рабочие. Стоило прикоснуться к ним соломинкой, как они немедленно смыкали на ней свои челюсти, а ползущие поблизости солдаты в свою очередь вцеплялись в своих собратьев. Когда мы поднимали соломинку, на ней висела живая цепь длиной до тридцати сантиметров и толщиной с большой палец руки.
Наши проводники были замечательными следопытами. Как только мы «теряли» следы слонов, они моментально рассыпались по саванне веером и быстро находили их снова. Уже через неделю после того, как мы начали преследование, они знали каждого слона в стаде и даже называли его по имени, хотя ни одного из них ни разу в глаза не видели. Они узнавали их по следам и повадкам, и всегда могли назвать нескольких «шалунов», которые были не прочь порезвиться где-нибудь в стороне от основного стада. Поэтому наши следопыты обычно шли по следам двух-трех старых самцов, выдерживающих главное направление движения более четко, чем остальные животные. Они могли определить с точностью до нескольких минут, когда были оставлены те или иные следы. Рано утром мы обычно были на расстоянии одного-двух часов от стада; сначала мы даже немного нагоняли слонов, особенно если был хороший грунт. Но приблизиться к ним ближе чем на полчаса нам никогда не удавалось, так как часов около десяти слонов вдруг охватывало беспокойство и они уходили от нас далеко вперед.
Несколько капелек росы, выпавших на след, говорят о том, что слоны прошли здесь уже давно. А чуть примятая травинка означает, что след этот совсем свежий. Если же травинка начинает распрямляться, значит, слоны были здесь примерно полчаса назад. Лужа слоновьей мочи высыхает примерно за три четверти часа. Весьма важным временным показателем служат экскременты слона. Если они настолько теплые, что от них идет пар, значит, стадо где-то совсем близко. Если пар не идет, но, приблизив к ним руку, вы ощущаете тепло, значит, слоны находятся от вас примерно в десяти минутах ходьбы. Но поскольку расстояние между стадом и нами обычно бывало гораздо больше, наши следопыты погружали в «слоновий пирог» палец, и, если после этого они начинали размахивать руками и кричать «Минги-моту, минги-моту, сахиб!», это означало, что слоны были здесь не больше получаса назад, так как внутри «пирог» еще совсем теплый. И мы прибавляли шагу, пытаясь «достать» это неуловимое стадо.
Когда мы почти догоняли слонов, они вдруг поворачивали и двигались через болото. Нам приходилось идти по пояс в трясине, тогда как слоны с завидной легкостью преодолевали самые труднопроходимые топи. Их ступни устроены таким образом, что они расширяются, когда слон ставит ногу, и сужаются, когда он делает следующий шаг. Поэтому слонам незнакомо то мерзкое ощущение, которое возникает, когда вы, опуская ногу, не знаете, удастся ли вам вытащить ее из трясины для следующего шага.
Вышеупомянутый Генрих Оберйоган считает, что слоны крайне редко ходят через болота и загнать их туда может лишь стремление уйти от преследования охотников. Однако строение слоновьей стопы и тот несомненный факт, что слоны предпринимали длительные обходные маневры, чтобы только покупаться в болоте, убедили меня в обратном. И я совершенно уверен, что в болоте слоны себя чувствуют почти так же уютно, как рыба в воде.
Много раз, когда болота, раздвигая берега, превращались в настоящие озера, мне казалось, что следы нашего стада безвозвратно потеряны. Но у следопытов было безукоризненное чутье, и они моментально определяли направление, по которому пошли слоны.
Переправляясь вброд через озера, носильщики наши нередко уходили с головой под воду, но при этом они никогда не забывали поднять над поверхностью воды наши ружья и киноаппараты, чтобы они не намокли.
Когда мы впервые подошли к стаду на довольно близкое расстояние, я приказал расчехлить все киноаппараты, чтобы в любой момент можно было приступить к съемкам. Однако Жерэн быстро охладил мой пыл. Он сказал:
— Не торопитесь! Слоны еще не настолько устали, чтобы вы успели снять больше двух-трех кадров. Если же они нападут, поверьте, вам будет не до съемок.
Если слоны чувствуют запах человека, находящегося от них на большом расстоянии, они всегда обращаются в бегство, так как не могут точно определить, откуда им грозит опасность. Если же слоны учуяли человека, который находится от них близко, они бросаются на него со скоростью 25 километров в час, чтобы растоптать и уничтожить двуногого врага.
Прошло уже два месяца с тех пор, как мы начали преследование, позади осталось две тысячи километров первозданной саванны, и слоны явно устали. Эта усталость проявилась у них как-то внезапно, потому что теперь мы видим стадо каждый день и не выпускаем из рук кинокамер. Ниангара все время присматривает за мной, как нянька: глядя в видоискатель, я вижу только величественную красоту этих мастодонтов и совершенно забываю об опасности.
Ниангара — человек удивительно смелый и благородный. Если над нами нависает угроза нападения, он никогда не отступает, предварительно не похлопав меня по плечу, и я неизменно успеваю удрать еще до того, как ситуация становится критической.
Когда мы подходим к стаду слишком близко, носильщики, как правило, куда-то исчезают. Однако Ниангара всегда остается на передовой, ведя неусыпное наблюдение за слонами. На руке у него висит мешочек с мукой очень мелкого помола, которую он непрерывно высыпает, следя за малейшим дуновением ветра. В тропиках ветер беспрестанно меняет направление, и, хотя слоны не замечают нас даже на расстоянии десяти — пятнадцати метров или, возможно, принимают нас за каких-нибудь газелей, на нашей экспедиции можно будет поставить крест, едва они учуют наш запах.
Как это ни парадоксально, увидеть этих гигантов бывает нелегко. Существует немало преданий, из которых следует, что слон может спрятаться даже за маленькой кочкой, а Генрих Оберйоган, почти не расстававшийся со слонами в течение четырех лет, всерьез утверждает, будто слоны умеют дематериализовываться, да, да, просто исчезать бесследно. И самые лучшие следопыты не могут обнаружить никаких следов, которые вели бы в том направлении, куда исчезли слоны. Единственным, хотя и не слишком правдоподобным объяснением того, что видел Оберйоган, может служить способность слонов двигаться в минуту опасности задом наперед. Об этом мне рассказывали многие охотники и исследователи, посвятившие себя изучению слонов.
Среди охотников часто идут споры о том, на какое животное опаснее всего охотиться. Охотники из Судана утверждают, что самый опасный враг — это слон. Другие охотники полагают, что опаснее всего охота на льва, ибо раненый лев чаще всего прячется где-нибудь в засаде и нападает так быстро и неожиданно, что охотник не успевает выстрелить.
Очень агрессивен раненый буйвол. Могучие рога — это не только эффективное наступательное оружие, но и мощный броневой щит, который почти исключает возможность застрелить буйвола спереди.
И наконец, многие охотники непоколебимо уверены, что опаснее всех носорог. Лишь очень меткий стрелок может сра-нить его в тот момент, когда, охваченный яростью, он, как буря, несется на внезапно появившегося врага.
Однако охотник с кинокамерой находится в совершенно других условиях, нежели охотник с ружьем. Ему не нужно убивать животных, зато нередко он должен подойти к объекту съемок в десять раз ближе, чем это необходимо для обычной охоты.
Если лев не ранен и вы, увидев его, хлопнете в ладоши или громко закричите, то он немедленно убежит. Таким образом, о какой-то особой опасности в данном случае говорить не приходится. Зато подойти и ко льву, и к буйволу на близкое расстояние довольно трудно, потому что оба они обладают великолепным зрением, тонким слухом и прекрасным обонянием. И едва они обнаруживают фотографа, как тотчас же убегают, если только им не приходит в голову броситься на него.
Труднее всего предвидеть действия носорога. Он близорук, и к нему можно подойти чуть ли не вплотную, прежде чем он почует неладное. Тогда он сразу бросается в атаку. К счастью, его можно легко испугать, выстрелив в воздух или, еще лучше, в землю перед его мордой. Неожиданно взметнувшееся облачко пыли приводит носорога в ужас, и он обращается в постыдное бегство.
Когда я впервые приехал в Руанда-Урунди, у меня произошла весьма драматическая встреча с носорогом. Я шел со своей камерой по низине, которую местные жители называли Долиной носорогов. Носорогов там было видимо-невидимо. Один из них спал, и я заметил его лишь после того, как приблизился метров на двадцать. Я немедленно начал съемку, но в тот же миг носорог проснулся и вскочил на ноги: очевидно, он услышал треск кинокамеры. Я думал, что он попытается убежать, но вместо этого носорог бросился на меня. Поскольку в этот момент я смотрел в видоискатель камеры, мне показалось, что расстояние до носорога гораздо больше, чем оно было на самом деле. И лишь после того как нацеленный на меня рог заполнил весь видоискатель, я опустил камеру, но было уже поздно. Через секунду я взлетел на воздух со сломанным ребром и тяжело рухнул на землю. Но съемка получилась на редкость удачной.
По-моему, слон — самое опасное животное. Пытаясь незаметно подобраться к стаду, вы в общем рискуете жизнью, ибо слоны всегда выставляют сторожевые посты, местонахождение которых установить бывает нелегко. У Жерэна на виске до сих пор отчетливо виден глубокий шрам, постоянно напоминающий ему о встрече с одним слоном. Выполняя обязанности дозорного, слон этот набросился на Жерэна, обхватил его хоботом и отбросил на несколько метров в сторону.
Самое потрясающее впечатление за все время нашей экспедиции на меня произвел «слоновий рай». В небольшой долине на берегу узенькой речушки солнце раскаляет своими лучами землю и песок. Обожженный солнцем песок в свою очередь согревает воздух, который поднимается вверх, и поэтому здесь постоянно дует прохладный ветерок от реки.
Слоны здесь оставили множество своих следов. И если мы залезем на деревья, то едва ли они учуют незваных гостей.
На всякий случай мы основательно полощемся в речушке. Проводники смазывают кожу свежим слоновьим навозом, особенно под мышками и в паху. Однако мы с Карапи ограничиваемся тем, что смазываем навозом одежду, — впрочем, запах от нас все равно исходит тошнотворный.
Едва мы успеваем забраться на деревья, как прибегают проводники и сообщают, что приближается большое стадо слонов. Очевидно, сегодня нам повезет больше, чем в остальные дни.
Наше терпение снова подвергается серьезному испытанию, ибо проходит немало часов, прежде чем в отдалении появляются слоны, утолившие наконец свой голод. А тем временем нас пожирают муравьи и мухи, привлеченные запахом слоновьего навоза.
Увидев стадо, мы замечаем, что там назревают какие-то важные события. Старые самцы беспокойно ходят вокруг стада, подняв уши и хоботы. Они явно чем-то взволнованы. Слонихи сбились в кучу вокруг одной из своих подруг, которая стоит в самой середине стада. Они поддерживают ее хоботами, и в видоискатель кинокамеры я вижу, что сейчас произойдет чрезвычайно радостное событие. Радостное и, несомненно, знаменательное для всего стада. И тем более радостное, что у слоних беременность длится целых двадцать два месяца.