Недели через две мы научились преодолевать до тридцати пяти километров в день, а иногда мы шли даже по шестьдесят километров в день без тропинок и дорог. Это самая труднопроходимая местность, какую только можно себе представить. Иногда мы шли по грязи и болотным топям, чуть не проваливаясь в трясине, постоянно мокрые по пояс. Мы совершали форсированные марши, пытаясь догнать, наконец, слонов. Эти колоссы идут со скоростью около десяти километров в час, тогда как мы проходили не более восьми-девяти километров в чае. В полдень, когда температура воздуха поднималась с тридцати пяти до сорока — сорока двух градусов по Цельсию, слоны останавливались в тени деревьев, чтобы переждать жару, и стояли так в течение нескольких часов, обмахиваясь ушами. Но у нас не было времени пережидать жару: полуденные часы были нашим единственным шансом догнать этих толстокожих великанов.
Как правило, все шло согласно заранее намеченному плану. Заметив в отдалении слонов, мы подкрадывались к ним с наветренной стороны, чтобы они как можно скорее учуяли нас. Узнав о нашем присутствии, животные задирали хоботы и трубили так, словно уже наступил день страшного суда. После этого они обращались в бегство, вытаптывая густой кустарник, как цветочную клумбу, и ломая деревья, как зубочистки.
Под могучей поступью этих многотонных мастодонтов дрожала земля. К нашему великому счастью, слоны боялись нас не меньше, чем мы их. Проходили часы, а они бежали без устали и в тот день уже не могли есть от охватившего их беспокойства. Это было целью всей операции: лишить их возможности нормально питаться.
У слонов всегда великолепный аппетит, и поэтому они невероятно прожорливы. Эти гиганты едят не переставая весь день и добрую половину ночи. Многие исследователи даже утверждают, что слоны едят всю ночь и никогда не спят. Но это уже преувеличение. Очевидно, все-таки слоны любят вздремнуть часок-другой.
А. Е. Темпл-Перкинс, один из наиболее известных в Восточной Африке охотников, высказывает предположение, что слоны съедают не менее четырехсот килограммов зелени в день. Кстати, из этого можно сделать вывод, что во времена Ганнибала в Сахаре росли густые леса, ибо он держал в Карфагене четыреста боевых слонов. Чтобы прокормить четыреста слонов в нынешнем Тунисе с его климатом и растительностью хотя бы в течение одной недели, наверное, пришлось бы вырвать всю траву и собрать все листья с деревьев.
Поскольку теперь мы беспокоим слонов почти каждый день, у них не хватает времени для еды. Они стали нервными, раздражительными и необыкновенно пугливыми: малейший звук саванны обращает их в паническое бегство. Постепенно силы их начинают иссякать. Наша задача — окончательно измотать их. Когда они совсем устанут, мы сможем подходить к ним совсем близко и снимать крупным планом.
В первые недели преследования первыми уставали мы, но скоро мы вошли в прекрасную спортивную форму и ходьба стала доставлять нам неслыханное удовольствие. Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо: ни спортивные игры, ни альпинизм не давали мне так много, как эти изнурительные переходы по саванне.
Наши носильщики и проводники ходили легко, изящно и непринужденно, и со временем мы научились восхищаться красотой и пластикой их движений. Вначале мы смеялись, когда они делали огромный крюк, вместо того чтобы просто перепрыгнуть через поваленный ствол дерева или какое-нибудь другое препятствие. Но скоро мы поняли, что такой прыжок требует известного напряжения сил и воли и потому утомляет, тогда как процесс ходьбы совершается абсолютно механически и идти можно даже во сне.
Интересно отметить, что гибкие, худощавые африканцы, словно состоящие из одних мускулов, особенно легко проходят первые двадцать километров; следующие десять километров они идут с некоторым трудом, а через тридцать километров еле волочат ноги: это относится не только к носильщикам, но и к проводникам, которые не несут никакого груза.
Разумеется, физически африканцы развиты гораздо лучше, чем мы, белые, но тот голодный рацион, к которому они привыкли, исключает сколько-нибудь значительные перегрузки для организма, поэтому ходьба на очень большие расстояния представляет для них немалые трудности.
Что же касается меня и Карапи, то нас всю дорогу подгоняло одно немаловажное обстоятельство: по молчаливой договоренности мы давно уже превратили нашу экспедицию в соревнование по ходьбе.
Месяца за два до отъезда в Африку Карапи начал тренироваться, чтобы войти в соответствующую спортивную форму, а кроме того, он на два года моложе меня. Зато обувь у него была тяжелее, чем моя, что имеет немаловажное значение, когда иной раз приходится делать по шестьдесят километров в день. В конце многочасового марша мы обычно заводили оживленную беседу, чтобы показать, что нисколько не устали.
— Послушай, Йорген, — сказал мне однажды Карапи. — Просто удивительно, как легко я, швед, понимаю твой датский язык. А когда мне приходилось бывать в Копенгагене, из каждых десяти датских слов я понимал максимум три.
Это замечание Карапи было для меня как гром среди ясного неба; если же принять во внимание, что мы уже дошагивали шестидесятый километр нашей ежедневной нормы, то нетрудно будет понять, как близок я был в тот момент к роковому концу. Дело в том, что целый месяц я, ломая язык, пытался изъясняться по-шведски, а мой шведский друг наивно полагал, что я говорю по-датски. С тех пор мы говорили с ним только по-английски.
В этот день мы прошли около шестидесяти километров, преследуя слонов по пятам. Нам очень хотелось как можно скорее начать съемки. Весь день стадо находилось в непрерывном движении. На этот раз слоны даже отказались от своей обычной послеполуденной сиесты, потому что жара была не такой изнуряющей, как в остальные дни. Однако следы свидетельствовали о том, что великаны идут медленнее, чем обычно, и часто ложатся в большие лужи, оставшиеся после дождя. Вот место, где слон огромного роста прилег отдохнуть, и следы на мягкой земле свидетельствуют о том, что у него колоссальные бивни.
Нас воодушевляла самая мысль о том, что слоны находятся где-то совсем близко и мы отстаем от них всего на какие-нибудь полчаса. Мы шли словно на «втором дыхании», не замечая ни времени, ни усталости. Внезапно землю окутали сумерки, и нам пришлось остановиться, так как в безлунную ночь носильщики потеряют наши следы.
Проводники быстро соорудили несколько навесов и накрыли их сухой травой. Дожди уже прошли, мы могли бы спокойно обойтись и без навесов, но по мнению Жерэна, ни в коем случае не следует опускаться ниже какого-то определенного уровня, ибо в противном случае и проводники, и носильщики потеряют к нам всякое уважение. В данном случае этим уровнем является именно навес; если же мы просто ляжем под дерево и уснем, то окончательно уроним себя в глазах наших друзей — африканцев.
В такой первобытной хижине с трудом может уместиться только один человек. На земле лежит лишь охапка травы вместо матраца.
Больше всего мне не хватало противомоскитной сетки, однако я снял рубашку, завязал узлом ворот и рукава и, превратив ее таким образом в мешок, просунул туда голову и руки.
Поздно ночью мне вдруг показалось, будто тело мое прижигают раскаленным железом. И хотя я был так измучен последним переходом, что далеко не сразу стряхнул с себя сон, я почувствовал, как весь содрогаюсь от страшной боли. Нет, это были не москиты, а нечто похуже.
В следующий миг я окончательно проснулся.
— Термиты! — завопил я и выскочил из-под навеса, взывая о помощи.
Со всех сторон ко мне бежали африканцы с факелами, разожженными от костра. Вероятно, они первый раз в жизни видели, как белый исполняет какой-то замысловатый ритуальный танец, чем-то отдаленно напоминающий их собственные.
Я тотчас же понял, что моя одежда просто кишит кровожадными термитами, и быстро сорвал ее с себя, отбросив подальше. И тут же допустил новую оплошность: я ступил в какую-то мягкую, словно живую, массу и вдруг почувствовал, как пламя охватывает мои ноги. Меня угораздило попасть в самую середину гигантского моря термитов. Завывая от боли, я сделал несколько огромных прыжков, а потом стал умолять проводников, чтобы они спасали съемочную аппаратуру, которая все еще лежала под навесом, вся облепленная термитами.
Оказалось, что и земля, и все окружающие предметы были покрыты сантиметровым слоем муравьев. Чтобы добраться до камер, термитов пришлось разгребать факелами. Прошло несколько секунд, и навес вспыхнул, словно облитый бензином. Вскоре прибежали Карапи и Жерэн с ружьями наперевес.
— На тебя напали дикие звери? — спросил Карапи.
— Миллионы диких зверей! — зарычал я в ответ, сбрасывая термитов со своего нагого тела.
— Едва ли имеет смысл снова ложиться спать, — спокойно пометил Жерэн. — Скоро рассветет, а наши носильщики имеют обыкновение вставать на заре. Часов около семи они будут ндесь.
Жерэн распорядился зажечь два костра, один большой, с дымом, чтобы носильщикам было легче нас найти, а другой поменьше, возле которого можно сидеть и греться.
Когда мы расселись вокруг костра, Жерэн рассказал нам о термитах. Обычно они движутся сплошным потоком около двух-трех метров в ширину и до полукилометра в длину. Фактически ничто не может остановить их. Если вы вовремя заметите, что они приближаются к вашей хижине, можно разжечь большой костер и попытаться остановить их стеной огня. Но как правило, они, не останавливаясь ни на миг, продолжают движение по прямой и тушат собой костер. К тому же заметить их вовремя практически невозможно, так как термиты начинают двигаться только после захода солнца.