Наша стоянка у Вайгача была очень краткой. В бухту Варнека как раз зашел пассажирский теплоход, и флагман, уточнив у капитана этого судна ледовую обстановку, решил тут же выходить.
Круглобокий «Бравый» похож на поплавок, и, должен признаться, рискуя своей матросской репутацией, нигде так сильно меня не укачивало, как на «Бравом». Вероятно, именно от качки обоняние так нестерпимо обостряется, что все время кажется, будто в каюте пахнет краской. Закутавшись в Кузин полушубок, я сижу на корме и смотрю на суровые каменистые берега. По левому борту уходит Вайгач, справа проплывает материк: мы проходим Югорский Шар. «Шар» — по-зырянски «пролив». А слово «угра» упоминается еще в «Повести временных лет»[7]. Этим именем коми называли ненцев. Обозначает оно что-то вроде «варвара», «дикого». Так что издревле подозревали народы друг друга в дикости и варварстве. Происходило это, вероятно, от собственной дикости, частью которой было непонимание друг друга и нежелание знать другой народ. Дикость может проявляться по-разному. В XV веке многие русские составляли представление о ненцах на основе довольно распространенного рассказа «О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех разных», где говорилось о «человецех, самоедь зовомых. Они же людие не великие, возрастом малы, носы плосковиды, но резвы в море, а на сухе не живут — тело трескается… В той же стране есть такова самоедь: в пошлину аки человеци, но без голов; рты у них меж плечима, а очи в грудех… А не говорят». Подумать только, что все это рассказывается о моем приятеле Иване Варни-цыне с Колгуева! Поди разберись, где было больше дикости и варварства.
Впрочем, и сегодня можно запросто обнаружить у одного народа совершенно дикие представления о жизни другого, его нравах, его быте, его благосостоянии. Помочь тут, как и в старину, могут лишь просвещение и путешествия. И еще, может, правдивые книги о путешествиях. Несмотря на изобилие путевых заметок и всяческих травелогов, правдивый путевой очерк и в наши дни нередко вызывает сенсацию. От познания образа жизни других народов и новых мест привязанность к собственной земле никогда не уменьшится. Хорошо сказал Пришвин в «Дороге к другу»: «Так и нужно понимать, что наше чувство Родины складывается из своей любви к тому месту, где родился, и устремлением вдаль, путешествием, расширяющим и обогащающим нашу родину». Медленно, постепенно избавляются люди от дикости, привитой веками…
Югорский Шар… Небо здесь словно сжато плотным свинцовым куполом облаков, тяжелым, тесным и низким. На нем выделяются облака потемнее, точно приземистые горы. Попадаются и зловещие черные тучи, что сужаются книзу, точно атомный гриб, а над самым материком виден синий просвет: снова кажется мне, будто это окно к югу, туда, где над Средней Россией вольным шатром раскинулось синее летнее небо с белыми живыми облаками. Здесь же, в краю с суровым греческим названием Арктика, нет лета. Разве назовешь летом эту холодную и сырую кратковременную августовскую оттепель?
Караван наш вышел в Карское море. «Ледовый погреб» — так назвал это море натуралист Карл Бэр. Круглый год здесь плавают мощные льды, круглый год висят над морем тяжелые облака. Идем к северной оконечности Ямала, к острову Белому.
Около полудня встретили первые льдины. Вахтенные заметили кромку льда, и флагман круто повернул к северу. Право по курсу был даже виден сплошной лед, но мы прошли «чисто ото льда». Теперь льдов больше не видно, только изредка попадаются на темно-серой бугристой равнине моря рыжие и пегие, точно лошади, бревна, сбежавшие из сибирских рек. Качка усилилась, и я все чаще сижу на палубе, на знакомом мне по доброй сотне швартовок кранце, который при расставании подарили здешнему боцману Потапычу наши ребята с рефрижератора. Дима сообщил, что рефрижератор наш идет на завод в Печору, встанет там на ремонт. На Обь он попадет только через год.
Во второй половине дня «Бравый», вдруг круто развернувшись, пошел выручать «пэтээску», маленький рыбацкий рефрижератор; у них выбило толкатель топливного насоса. Эта рыбацкая «пэтээска» должна идти в Хатангу. Почти вся ее небольшая команда сейчас на палубе, отдают буксир — молодой старпом в красном норвежском свитере, бородатый радист «маркони», раскосый лихой боцман.
Взяв суденышко на буксир, мы идем к Белому.
У острова Белого наша стоянка затягивается: говорят, где-то у Диксона сильный ветер, до одиннадцати баллов. Я сижу у Кузьмы в радиорубке. Туда то и дело заходят синоптики. Каждые три часа они получают сводку погоды и садятся чертить синоптические карты.
— Штормовой выдался год, — ворчит Колесников, начальник архангельского бюро погоды, читая колонки цифр. Каждая строчка в такой колонке — это сводка, и в радиограмме их до черта, этих цифр и строчек. Диксон передал нам сейчас погоду больше чем полусотни метеостанций (те милые девчата с Колгуева тоже дали сводку). Теперь Колесников начертит карту, чтобы самому, не дожидаясь местных бюро погоды, предсказывать развитие атмосферных процессов. И тогда флагман примет решение.
— А почему столько штормов в этом году? — проявляет любознательность Кузя.
— Да вот не было выноса теплых масс с Атлантики, — загадочно говорит Колесников. — Преобладал меридиональный тип циркуляции — вторжение воздушных масс с Полярного бассейна.
Мы с Кузьмой понимающе молчим. Чертовски сложные вещи происходят в этих полярных морях, поди-ка предскажи. Вот пошла тогда вдруг океанская зыбь и погубила сразу два рефрижератора.
— Зыбь труднее всего предсказать, — говорит Колесников, задумчиво разглядывая карту, покрытую, точно срез дерева, какими-то неровными концентрическими эллипсами.
Колесников — опытный синоптик. Он с нашей экспедицией ходит уже восемь лет, и все же вот: всех обманула зыбь — и маленькие метеостанции, и снабженный электронными машинами огромный институт прогнозов.
«Скорей бы уж Диксон, — думается мне, — чтоб была работа, свои вахты». Но отхода пока не дают.
В один из дней стоянки у Белого все, у кого были ружья, выбрались на охоту. Я тоже поехал. Ружья у меня, конечно, не было, а просто хотелось постоять на твердой земле. Но земля оказалась вовсе не твердой: под ногами противно хлюпали мхи. Остров был плоский, зеленовато-рыжий, болотистый. У берега шла широкая белая песчаная полоса, на которой, точно гигантские кости, валялись обглоданные морем сучья и бревна.
— Ну и ботаника! — качал головой Кузьма.
Потом мы наткнулись на следы чаек. Следы были огромные, как гусиные, да и сами чайки здесь большущие и очень прожорливые. Если девушку сравнить с чайкой, она это, конечно, за комплимент примет: для горожан это нечто связанное с мхатовским занавесом, а вовсе не с этими толстыми обжорами, что трескают в три горла всякую гадость за кормой.
Охота была неудачная. Зато на «омике», который перевозил нас на остров, я опять повидал земляков, студентов МВТУ, которые нанялись матросами на каникулы — подзаработать и посмотреть свет. Похоже, что они уже всего насмотрелись и хотят скорее на берега Москвы-реки.
На «Бравом» жизнь идет размеренно: здесь все рассчитано на «сквозное плавание» до Владивостока, на которое у «Веги» Норденшельда ушло 348 дней, а у «Мод» Амундсена — даже 735. «Бравый» доберется до пункта назначения, наверно, месяца за три-четыре, если наши речные коробки не задержат его. Общественная жизнь на спасателе бьет ключом: шахматные и шашечные турниры, лекции, какие-то кружки; за несколько дней я успел побывать на двух лекциях. Наянов прочел доклад «Пятнадцать лет экспедиции», в котором сказал, что предстоит реконструкция речного флота, потому что меняется характер речного плавания, вступают в строй огромные водохранилища и новые каналы, позволяющие пропускать суда больших размеров и с большой осадкой. Много понадобится также землечерпалок и других технических судов. И все это мы будем перегонять. Кроме того, мы по-прежнему будем заниматься поставкой импортного флота, то есть перегонять всякие чешские, румынские, немецкие, финские суда. Перегонять будем также из сибирских рек, и даже из Амура: уже в этом году наши погонят красноярские самоходки из Енисея в Обь, то есть на запад!..
Вот наконец Обская губа, до которой так и не дотянул наш бедняга рефрижератор. В наступающих сумерках обская группа отделилась от каравана. Над черной водой Карского моря повисли традиционные ракеты — красные шестизвездные и еще какие-то другие, медлительные, на парашютиках. Прощально загудели сирены. Немецкие самоходки, финский сухогруз «Беломорский», рыбацкие «пэтээски», предназначенные для Зайсана, самоходные паромы и один «омик» повернули в Обскую губу.
В Обскую губу русские мореплаватели ходили издревле. В сказании конца XV века говорится: «На восточной стране, за Югорьскою землею, над морем, живут люди Самоедь, зовомыи Малгонзеи». От слов этих веет сказкой, но это быль. Действительно в 1600 году Борисом Годуновым был основан возле Обской губы, в устье Таза, город Мангазея, бойкий торговый город. Вовсю плавали русские на своих легких кочах через «непроходимые злые места от великих льдов», уже тогда пользовались они своим северным морским путем. Но в двадцатых годах XVII века вышел указ о «запрещении морского хода», и мало-помалу Мангазея, процветающий торговый порт в Заполярье, захирел, а разговоры о северном пути смолкли еще на два с половиной века.
Мы стоим у Обской губы, а суда нашей обской группы ушли дальше, мимо древней Мангазеи, Тазов-ской губы, в устье Оби. Зато к нашему каравану присоединились два танкера тюменской постройки, точь-в-точь как киевские рефрижераторы, только с танками.
Погода установилась, и нам дали отход. Под утро 26 августа наш караван, называемый теперь караваном ленско-енисейской группы, бросил якоря на рейде острова Диксон.
Не знаю даже, чего я ожидал от Диксона. Просто всю жизнь слышал: Диксон, Диксон… Тысячи километров проходят моряки, добираясь сюда. «Вот ужо придем в Диксон!..» — говорят они. Одним нужна фотопленка. Другим просто хочется истратить деньги. Третьим не терпится «по капочке» вина. Четвертые мечтают хоть увидеть наконец живую девушку. Пятым вообще надоели вода и лед, хочется увидеть дома, магазины, людей, походить по твердому тротуару. Шестые вместе со всеми остальными рвутся на почту, там скопились письма за месяц, за два месяца, за три месяца.
И вот воскресным утром мы тоже приходим в Диксон. Рядом с нами стоит какой-то морской транспорт, а за ним — «Ермак». Да, тот самый знаменитый «Ермак» — Мафусаил нашего ледокольного флота, удивительный и легендарный «Ермак». На берегу, у нашего борта, ребята ловят каких-то пузатых рыбок, похожих на бычков. В жизни не видел такой удивительной рыбной ловли. В черную воду у стенки опускают леску с крючками без всякой наживки и через какие-нибудь полминуты вытаскивают рыбешку, а то и двух. Но сейчас нам не до «Ермака» и не до рыбок, мы бежим в Диксон.
На портовых воротах горделивая надпись: «Арктический морской порт Диксон». Неподалеку от ворот среди бурых и черных обомшелых камней — небольшой надгробный памятник из рыжего местного камня с прожилками. На нем — доска и надписи по-русски и по-норвежски. Здесь похоронен один из тех, кто погиб, осваивая Арктику, — Тессем.
Подходит какой-то паренек в мичманке и кожаной куртке.
— Это с Амундсеном был чудак, норвежец…
[7] Крупнейший летописный свод древней Руси.