Заходим в клуб; дверь не заперта, но внутри никого нет. На столе — гора патефонных пластинок, приготовленная к вечеру картина «Поет Ив Монтан», на стене — плакат об увеличении песцового хозяйства на острове. Хороший сельский клуб, лучше, чем, скажем, у нас под Наро-Фоминском.
За клубом ребятишки таскают для школы кирпичи, готовят к зиме школьные печи. Ну да ведь середина августа.
Мы заходим в гости к русским девчатам с метеостанции. Они всегда рады гостям, гости так редки на Колгуеве. Стол у них, как в порядочной библиотеке, завален горой журналов — «Искусство кино», «Советский экран», «Здоровье». Девчата — радисты и метеорологи: это они снабжают нас сводками погоды, эти гостеприимные девчата с Колгуева — первые красавицы и невесты «на сто пятьдесят миль в окружности».
Мы прогуливаемся у берега, где висят ободранные нерпы, приготовленные в пищу голубым песцам. К 1965 году колхоз намерен сдавать по полтысячи песцовых шкурок в год.
Мы спускаем на воду карбас, и местные парни отвозят нас на бот, а оттуда — на судно, где наша изнывающая от скуки команда ждет рассказов об острове.
Идет вторая неделя стоянки. Делать нечего. Лежим на своих койках, беседуем с Аликом.
— Люблю Север, — говорит Алик, — тут и море другое, и люди плавают настоящие.
Мне не по душе такое деление, и я говорю, что люди, где я бывал в России, везде настоящие, да, наверно, и во всем мире тоже. От Баренцева же моря мне что-то пока мало радости. Дождит, вся команда гриппует, да и сам Алик ходит перевязанный шарфом.
— А все-таки я люблю Север, — не сдается Алик.
Наконец-то отход. Выходим мы ранним утром. Хорошее утро: солнышко. И волнение пока небольшое. Как-то будет вести себя наш рефрижератор? Сперва все идет неплохо. Но мало-помалу волнение усиливается. В открытом море нас снова начинает ломать. У нас на борту механик-наставник Маркин, он бегает по трюму, смотрит, как идут дела. А дела совсем плохи, опять все ползет по швам. Наянов спрашивает по радио, дойдем ли до Оби. «Не дойдем», — отвечает Евгений Семенович, совсем скисший за эти дни. «Нет, не дойти», — подтверждает Маркин.
Мы лезем в трюм. Маркин приказывает нам ставить подпорки в трюме и сам тоже берется за топор. Работаем вчетвером — сварщик Артур Швенке, боцман Толя, Маркин и я. Во время перекура в полутемном гулком трюме Маркин вдруг по какой-то неясной для нас ассоциации начинает вспоминать немецкий лагерь. Он попал туда с другими моряками, оказавшимися к началу войны в немецких портах; их всех переправили в лагерь Вильцбург. Там много было наших перегонщиков — Клименченко, Козадеров, Дальк, Нерсесьян, Вахтин… Рассказывает Маркин просто, без громких слов, как он пригрелся при одном шофере грузчиком (за то, что был хорошим механиком), как потом стащил для наших голодных буханку хлеба — а тут обыск. Вот натерпелся страху, думал: сейчас найдут и шлепнут. Но буханку не нашли. Жив Маркин. И при Сталине выжил в лагере, хотя и сильно постарел, не по годам. Так вот и живет человек — все время рядом с опасностью. А я посмотрел, как он вчера вылез ночью из трюма, сложил телогреечку на сдвинутых стульях у нас в кают-компании и спит, и думаю: как же, все-таки механик-наставник; а он-то, оказывается, все видел, все испытал, Маркин, и к телогрейке этой привык.
Потом Маркин ушел, и мы остались втроем. Артур Швейке и Толя орудовали топорами, а я все больше ворочал бревна и прочие тяжести, потому что золотыми мои руки никак не назовешь. Артур после недели, проведенной почти безвылазно в трюме у нас и на ленском рефрижераторе, который тоже покорежило, такой же румяный, как ни в чем не бывало — работяга он, этот Артур со спасателя.
Поставив подпорку, мы садимся перекурить. Собственно, курят они, а я просто лежу на досках и гляжу на них. Они очень похожи, русский и немец, когда сидят вот так на бревнышке и взахлеб вспоминают свой Измаил, «Голубой Дунай» и дешевое сухое вино — измаильский «зайбер»[6]. Артуру пришлось немало поколесить по России, прежде чем он вернулся в родной Измаил из отдаленных мест, но вот вернулся. Для многих — это одно из самых непреодолимых чувств, чувство родины. Я вспоминаю, как совсем недавно на Волге мы встали на якорь у одной деревни, где небось до нас никто и не вставал, потому что сразу набежали ребятишки и повели нас с Димой в село: мы решили тогда для камбуза молоком разжиться. Село было какое-то неуютное, пустое, продуваемое всеми ветрами. А уж голое — ни кустика. Только дома, мы с Димой сразу обратили внимание, были все на высоченных каменных фундаментах и церковь очень странная, похожая на кирху. Молока мы долго не могли найти: там коровы нет, там хозяева в кино ушли, и вдруг ребятишки в один голос закричали, что надо к Штуккерту, у него есть.
— Что это за Штуккерт такой? — спросили мы с Димой. — Откуда он взялся?
— Да это немец. Вернулся из Сибири. Один, из всех, что были.
И мне подумалось тогда, в той неуютной волжской деревне, что где-нибудь на богатых берегах Енисея этот Штуккерт отчаянно тосковал по Волге и что никогда бы ему и в голову не пришло тосковать, скажем, по Енисею или по Рейну, потому что ведь он тут родился и вырос на Волге, небось и ест, и пьет, и говорит, и поет по-волжски, и девушки ему нравятся только волжские. Оттого он и вернулся с нового обжитого места в разоренное прежнее гнездо, в опустевшую голую эту деревню, потому что не было ему, видать, жизни без Волги…
Вечером мы подошли к Поворотному бую, что у Печорской губы. И тут стало ясно, что дальше оба киевских рефрижератора вести нельзя, и тому и другому придется повернуть в Печору, на завод, а уж только в следующую навигацию добираться на Обь. Что ж, некоторый отсев бывает при каждой проводке, это не лишает перегон в целом его экономической целесообразности. Рефрижератор мой попал в отсев, и плавание для него кончилось, теперь Нарьян-Мар, Печора, завод. А мне хотелось еще поплавать и очень хотелось увидеть вечные льды. Пришлось проситься на новое судно, и Наянов приказал пока пересаживаться на флагман, до Диксона, а там переходить в новую команду.
Это был очень грустный вечер: мы прощались с ребятами. Все звали в гости, даже старик Гаврилыч, и мне казалось таким естественным, что я ко всем заеду зимой…
Суда разошлись. Алик выпустил в воздух несколько прощальных ракет. Небось выпросил у Евгения Семеновича дефицитные эти ракеты. А я слонялся по «Бравому», не находя себе места, и в конце концов радист Кузьма, сменившись с вахты, потащил меня к ним в каюту.
— Ты ложись на моей койке, — сказал Кузьма. — А я на Витькиной, мне его опять скоро менять. У нас и живи, веселее.
Кузя при его шести классах образования все всегда может понять.
— Ну ты по рефрижератору небось скучаешь? — сказал он. — Это все точно. Когда я с первого своего судна ушел, ну просто мочи нет как скучал. Увижу его где на реке, на мостик выбегу, ору как ненормальный, машу. А теперь обвык, теперь мне на каждом судне дом…
И действительно, я замечал не раз, как волнуются наши ребята, встретив где-нибудь на Дону или Волге свое старое судно (наши ведь на все реки наперегоняли суда) или просто увидев название этого судна, намалеванное суриком на шлюзовой стенке. Помню, как мы с Митей вовсю махали с палубы, увидев на Волге свой первый «Табынск», а речники на «Табынске» махали нам в ответ, но, наверно, в толк не могли взять, чего так разоряются на рефрижераторе эти парни…
— А где твой настоящий дом?
— А вот это и есть, — Кузя с силой ударяет по койке. — Где плаваю — там и дом… Да. Только я вот брошу все это. Осяду на берегу.
Я улыбаюсь в темноте. Э, сколько раз я эти разговоры слышал, Кузя. Все так говорят: «Последняя навигация! Последний перегон! Все! Остепенюсь, женюсь, переменюсь». А потом приходит весна, и снова тянет в плавание. Не верю, Кузя, разве тебя теперь на берегу удержишь без твоей излюбленной морзянки, без дружков перегонщиков, без мелькания прибрежных городов, да и без этого промозглого Севера, чтоб ему неладно…
На речных судах
через арктические льды
Судовая иерархия. — Кто больше «угра»? — Ледовый погреб. — «Бравый» идет на Восток. — Диксон! Диксон! — Йаровозный век «Ермака». — Мое новое судно. — Старый друг. — Могила «Сибирякова». — Старпом учит. — Встреча с «Лениным». — На буксире у атома. — ПЭЖ. — Льды наступают. — Подмога. — На чистую воду. — Тикси. — «Выручил, Маркин!» — Далеко ли Москва? — И снова в апреле…
«Бравый» перегоняют из Ленинграда во Владивосток Северным морским путем. Меня они взяли на борт всего на несколько дней, до Диксона, где меня снова пошлют на речную самоходку матросом. А пока я здесь вроде пассажира, и капитан Дальк не знает, где мне обедать: в кают-компании или в матросской столовой. Мне-то в столовой, конечно, удобнее, но, путая капитана и рискуя навлечь его неудовольствие, я обедаю то там, то здесь, потому что само деление столовых на рядовую столовую и комсоставскую кают-компанию кажется мне несправедливым и унизительным. Мотористы и матросы учатся в вузах, читают книжки, вместе с механиками и штурманами барахтаются в ледяной воде, спасая судно, а обедают все-таки врозь. Это глупо, тем более что на судах у нас ведь коллективное бесплатное питание и кормят всех одинаково. Я знаю, что такова традиция, но она, по-моему, устарела. Однако заводы-строители почему-то продолжают все так делить: у второго механика в каюте больше на одно зеркальце и койка чуть пошире, чем у третьего. Да, и еще: толчок на дюйм повыше. Тут уж поневоле проникнешься убеждением, что ты «на голову выше». И есть капитаны, которые проникаются. Тем приятнее вспомнить, что у нашего Евгения Семеновича, да и у командира отряда Елуферьева, этого убеждения не было.
Около острова Вайгач наш «Бравый» встает на стоянку. Стивн Барро, спутник Ченслера, еще в середине XVI века высаживался на Вайгаче. Англичане обнаружили здесь огромное ненецкое мольбище, на котором было больше трехсот идолов, изображавших главным образом фигуры мужчин и женщин, но до такой степени обобщенно, что многие идолы представляли собой просто-напросто палки с зарубками.
[6] Сорт винограда и вина (название местное, правильно — «зайбель»).