Сколько дел находишь перед отходом. И чего-то не успел на берегу: вот бы еще денек! Например, Дима только вчера познакомился с «настоящей» девчонкой… Но настроение приподнятое — отход!
Рефрижератор в беде
На пограничном рейде. — Море Белое. — Стоянка у Канина. — «Семья моряка». — В «неуютном» Баренцевом. — Зыбь. — Тонем? — Аврал. — «И решительно никогда не встает солнце». — На Колгуеве. — Маркин вспоминает лагерь. — «Не дойти!» — Прощание с рефрижератором. — Мой друг Кузьма!
Отход! Отход! Караван судов для Оби, Енисея, Лены, Зайсана собирается на погранично-таможенном рейде, в Чижовке, где у тихих и низких зеленых берегов Северной Двины чинно дремлют какие-то «иностранцы»-лесовозы: пара немцев— «Марта Росс» и «Хельга Росс», норвежец «Рудгерт Виннен», какой-то англичанин. Рядом с ними наши перегонные самоходки, рефрижераторы, паромы, рыбацкие «пэтээски» — как букашки. Ничего, это мы, а не они полезут в самое что ни на есть Карское море. Наши появляются с музыкой, а Димкина рубка врывается в тишину летнего вечера традиционной песенкой Джерри Скотт.
Вечер в Чижовке тянется бесконечно долго. Почему-то опять лезет в голову все читанное о ледовых морях и о людях, дерзнувших отправиться в плавание по этим неприветливым просторам. Вспоминается «Северный дневник» Юрия Казакова, те строки, где он, описывая выход в море белой полярной ночью, вдруг заговаривает о перегонных речных судах:
«И от воды дышало иногда таким глубинным, таким тысячелетним холодом, что сразу на память приходили речные суда, баржи — десятки, сотни, которые должны были идти через Ледовитый океан в Обь и Енисей и которые стояли на рейде в Архангельске, потому что лед в океане еще не разошелся. Север, Север!»
Настроение у ребят тоже тревожное. С литературы и высокой политики разговоры наши все чаще переходят на трудности северного перегона и, в частности, позапрошлогодней проводки, когда ледоколы впервые во главе с «Лениным» протащили огромный наш караван через сплошной лед.
— Атомный ледокол, ему что? — рассказывает стармех. — Он, как битюг, и попер, и попер. Он ведь морские суда привык проводить, а тут самоходочка — триста сил. За ледоколом воду сразу схватило, а от атомохода такие куски летят, что сразу как удар — так у нас пробоина… В общем на чистую воду мы вышли — только шпангоуты торчат, как ребра у цыганской лошаденки. А тут с веста штормяга ударил, баллов семь-восемь. И деться некуда. Обратно во льды не пойдешь. Стоим у кромки, и аварийных судов у нас полно: там подварить, там подлатать надо, а куда спрячешься — шторм… Досталось нам тогда. Все же днем чуть подремонтировались, а ночью снялись. А в середине ночи опять такой штормина пошел, что уж просто, думаем, не пришлось бы, братцы, шлюпочку на воду спускать. Помню, повариха тетя Паша купила себе и снохе швейные машины на Диксоне, так вот она их вынесла обе на палубу и, как квочка, вокруг них бегает: «Ой, что будет господи!..»
Ребята смеются, вспоминая свою тетю Пашу.
У боцмана Толи за ту проводку грамота якутского Совета министров. За что именно, так и не могу толком выяснить: что-то они там латали, ставили какие-то цементные ящики.
— Да ты, может, еще увидишь, как это все бывает. Я, конечно, тебе не желаю, нет, Боря, не желаю, но посмотрим… Подождем… — говорит боцман.
И ждать нам пришлось меньше, чем кто-нибудь из нас мог предположить.
7 августа рано утром мы вышли в море, которое было спокойным, серым, даже чуть-чуть белесым.
Пока волнения нет, но известно, что Белое море очень переменчиво. И хотя прогноз пока хороший, никогда нельзя себя здесь чувствовать особенно спокойным, потому что эти прогнозы общего характера для Белого моря не всегда имеют значение. Здесь своя, особая в каждом районе и очень сложная циркуляция воздушных потоков. Недаром ведь в Беломорье существует такое множество местных примет, всяких народных наблюдений и признаков, предвещающих перемену погоды. И старые капитаны очень считаются с этой «народной метеорологией» поморов.
Под вечер вдруг упал туман. Туманы на Белом море вообще очень часты. По одной версии, его из-за этого и назвали Белым. Впрочем, есть и другая версия: будто англичане дали ему это название, впервые увидев Белое море в снежную погоду.
Я сидел в каюте, и сразу будто кто снаружи «занавесил мне окна туманом». По радио передали, что 736-я самоходка «немочка» сбилась с курса и полезла на «Беломорский-11». К счастью, на этом сухогрузе финской постройки стоял наш локатор «Донец», а с ним в любом тумане можно видеть на тридцать — сорок километров. К ночи туман рассеялся, но качать стало сильнее. Растянувшись двумя колоннами и чуть покачиваясь на волне, суда поблескивали белыми и красными огоньками и отражались в черноте моря, точно троллейбусы в дождь у нас дома, под московскими окнами.
С утра снова был туман, а когда он рассеялся, суда вышли к Канину Носу и встали лагом. Там, за Каниным, — беспокойное Баренцево море. Оно каждый год что-нибудь да преподносит нашим судам: это здесь пятнадцать лет назад переломало пополам баржи во время первого перегона. Сегодня тоже прогноз плохой. Хорошо бы отстояться за Каниным.
Полдень. Мы все еще у Канина Носа. Я сижу в каюте и пытаюсь читать. Время от времени заходят ребята. Что-то сегодня у всех серьезное настроение. Сперва пришел Дима со своим любимым учебником английского языка. Дима у нас старательный и все задания выполняет сам.
— Почитаем, — говорит.
Слушать его очень забавно, потому что читает он по-английски с южным акцентом, смягчая «г», и от этого тексты из его любимого учебника выглядят еще нелепее:
«Гуд монинг! Здравствуй, Джордж! Как ты поживаешь? Сколько сейчас времени? Джордж — инженер. Он учит английский язык. Моя сестра учит английский тоже».
Диму сменяет стармех Толя. Я уже по стуку догадываюсь, что это он: кто, кроме него, умеет так органично сочетать изысканность манер с отчаянной хлесткостью палубного жаргона?
— Вот, — говорит Толя, протягивая мне тетрадь, — тут я кое-что накропал, посмотри и потом переведи, пожалуйста. Ладно? Тебе ж это…
— Знаю, как слону груша…
Толя выполнил наконец задание по английскому языку. Тема в задании, присланном херсонской мореходкой, навела его на какие-то грустные размышления — «Семья моряка». И вместо того чтобы ничтоже сумняшеся сообщить на своем элементарном английском, что у него есть жена, что есть сын, что зовут их так-то и так-то, Толя накропал небольшое эссе, исполненное злого сарказма и горечи. Начал он со знаменитого высказывания адмирала Макарова о том, что моряк в море — дома, на берегу — в гостях. Ну а дальше идет про семью, наспех состряпанную в гостях. Здесь сто советов счастливого брака, в том числе и обязательное уведомление за три дня о возвращении из плавания, чтобы жена успела вымести чужие окурки. Прочитав, я заявляю, что семья эта нетипична и что я не смогу уложиться ни в запас слов второго курса мореходки, ни во времена группы «индефинит». Толя отвечает, что, по его наблюдениям, описанный им тип семьи достаточно широко распространен и лучше всего известен ему лично, что я могу смело располагать своим собственным словарным запасом, потому что он помнит только формулы вежливости, выученные еще в прошлом месяце на палубе, а что касается глаголов, то времена «индефинит», то есть «неопределенные» и вечные времена, его вполне устраивают.
Толя уходит, а я сажусь переводить для херсонской мореходки эту семейную драму. Мне вспоминаются при этом немногие семьи «водоплавающих», которые я видел. Плавучий семейный колхоз череповецкого шкипера Тюлева. Семья обаятельного главврача из Сольвычегодска. И еще одна семья, которую я видел в Мурманске, в жилом доме моряков на улице Челюскинцев. Он был боцман, где-то плавал в загранке, кажется они шли в то время из Англии. Ждал, что жена вот-вот родит ему мальчишку. А она родила девчонок — сразу трех. Пароходство хотело дать радиограмму, а она боялась, что он там в обморок упадет, дождалась возвращения. А он ничего: девчонки востроносые, все в него — Верка, Надька и Любка. Бегают в детсад, любят сад до страсти, а дома галдят как сороки: и все им нужно покупать в трех экземплярах, не то заклюют. Ее уж и так в очереди за каким-нибудь детским дефицитом называют спекулянткой: спрашивает «три пары ботиночек». Помню, я протянул девчонкам по конфете, и они тут же проверили, все одинаковые или нет. А дальше все было, как в детской радиопередаче. Я спросил, где папа, и Любка, самая быстрая, сказала: «Папа в море!», Надька тут же повторила: «Папа в море!», и Верка, задыхаясь от спешки: «Папа в море!» А когда мать прикрикнула на них, они вдруг хитро перемигнулись и сказали дружно, хором: «Папа в море». Вспомнились и другие семьи, счастливые, но непохожие друг на друга или неудачные, тоже по-своему… Так что, дружище стармех, тема «Семья моряка» еще сложнее, чем это тебе представляется.
Приходит с вахты мой теперешний сосед по каюте Алик Роганов. Алик — москвич. Зимовку он проводит обычно в Херсоне, конец лета и осень — на Севере, а зимний отпуск — в Москве. Тянет его обычно туда, откуда мы дальше всего ушли. Но беседовать Алик любит о Севере. Сейчас он где-то вычитал, что здесь, у Канина Носа, намечено строить приливные гидроэлектростанции с горизонтальными турбинами, вроде череповецких, использующие энергию морского прилива. В устье Мезени будет десятикилометровая плотина и станция мощностью миллион триста киловатт.
— Здорово, правда? — говорит Алик. — Тогда тут на берегу все будет — города, люди. Люблю я Север!
Отстояться за Каниным нам не удалось. Вскоре после обеда послышался сигнал, короткий — длинный — короткий, «радио». По радио передали, что решено выходить: с юга надвигается ураган. В три часа дня мы вышли из-за Канина, и почти сразу началась бортовая качка. Начало швырять и класть с боку на бок, и больше уж не было спасения ни в каюте, ни на палубе, ни на мостике. Работы сейчас на судне мало, от этого еще труднее переносить качку. Только во сне удалось забыться на часок. Проснулся я от толчка. Рефрижератор наш содрогался и дребезжал, точно старенький двухвагонный трамвай на стыке рельс. За окнами взлетала пена. Шатаясь, я вышел на палубу.
Ба, палуба-то у нас изгибается — точь-в-точь, как тогда на самоходке в Азовском море. Даже еще сильнее… Вон прошла судорога по стальному корпусу судна, выгнулась и прогнулась палуба, повис над волнами нос, стукнул о волну, взметнув пену, — и задребезжало все, точно вот-вот рассыплется судно. Другим судам достается не меньше нашего: вон спасатель «Бравый» мотается, как поплавок, а эти рыбацкие «пэтээски», что идут на Зайсан, как уточки, и чуть не на нос встают. Впрочем, «Бравый» — морской буксир, а пэтээску поднимает только на одну волну, с ней ничего не случится. Вот что будет с нашими рефрижераторами, с «Беломорским», с самоходками «немочками»? Ведь их поднимает на две и на три волны, и при этом они испытывают страшный излом.