— Вот закончу перегон, — сказал Женька, — поеду к той Тане свататься. Поехали?
— Как же, — сказал я, — ждет она нас с тобой.
— Ну и ладно, — сказал Женька. — Повеселимся в Москве. А что денег останется, подарков куплю в Ростов дальним родичам. А потом займу у них на дорогу и опять, как был, на зимовку.
Мгновенно Женька расправляется с немалым своим перегонщицким доходом…
Идти становится все труднее. Скорость упала уже до двух миль, пешком быстрее дойдешь. С соседнего танкера сообщили, что там от ударов льда погнулись рулевые тяги, теперь они не смогут двигаться самостоятельно. Идем с еще большей осторожностью.
Я заступил на вахту в четыре часа утра. Льды мощные, старые, грязные. Ползем еле-еле. «Красин» словно бы стоит на месте и только вздрагивает, а по бокам его, из труб охлаждения, льется вода. Льды смыкаются и за «Лениным», и за «Ленинградом», и за «Красиным», нещадно лупят наши самоходки. Это вот и есть десятибалльный лед. Каждую минуту можно ждать беды.
Капитан то и дело посылает меня в трюм: «Проверьте водотечность!»
К концу вахты мы еле волочим ноги. В нашем обширном трюме гул и грохот. Точно нажимают на дно корыта, и оно с грохотом прогибается. А порой кажется, что там, с той стороны, лупят кувалдами по корпусу. Но в трюме пока сухо. Держится самоходочка. Пробираюсь обратно к люку. Поскорее отсюда выбраться. Вдруг с отчаянным скрежетом льды сжимают корпус самоходки. Затирают. Какое-то словечко нездешнее, из другого быта, помельче.
Утром «Ленин» и «Ленинград» уходят на запад. У них много работы. Атомоход за эту навигацию уже больше полсотни судов провел, а ему еще, кажется, на станцию «Северный полюс» идти — на СП-10.
Пока ледовая обстановка тяжелая. Вахту стоим теперь по двое, проверяем трюм. При такой вахте не разоспишься, всего четыре часа остается. Снова и снова лезем с Максимкой в трюм, стучим по железным бокам самоходки, проверяя днище на водотечность. Красноярская самоходка держится молодцом, даром что неказистая. Держись, держись…
Ночью мы наконец вышли на чистую воду. Проскочили!
Я как раз стоял на руле, когда кончился лед. Чистая вода… Идем к Оленекской протоке: наши еще в 1959 году провели суда этим самым западным рукавом Лены — Оленекской протокой. Здесь, кажется, мы должны идти и в этом году. В пять часов утра перевели стрелки часов еще на час, стало шесть. Мне крупно повезло: вахта моя сократилась на час. И лед кончился, сплошные удачи. А в Москве сейчас полночь. Там еще не ложились спать. Ох, и далеко же Москва!
Мы гуляем по Тикси. Ленские суда ушли на Лену: ледовая проводка закончена. Ребята уже привыкли, а мне сегодня нет-нет да подумается, что здорово это все же: речные суда пролезли сквозь десятибалльный лед. Значит, не зря там корпели над картами в этом штабе проводки, не зря летали над ледяным полем самолеты и мощные ледоколы ломали перемычки. И не зря доброе столетие сотни смельчаков боролись со штормами и мерзли во льдах, осваивая Северный морской путь…
Мы с Маркиным гуляем по деревянному, похожему на Диксон Тикси.
— Зайдем-ка в райком, — говорит Маркин, — тут у меня приятель есть, один якут, товарищ Тен.
Тен — худенький, в аккуратном синем пиджачке с пединститутским значком.
— А, Маркин, старый друг, — говорит он. — Что пригнал?
— Что пригнал? — вторит гость Тена, приземистый, смуглый, рябой якут в синем флотском кителе. — Что пригнал, Маркин?
Это старый ленский капитан Дьячков.
— Ну-ка, опиши им «Смоленск», — говорит мне Маркин.
Я рассказываю о мощных машинах, об огромном трюме и об испытанной прочности днища наших самоходок.
— Ай, хорошо, — говорит Дьячков, — то, что нужно, пригнал.
Приятно все-таки, что мы пригнали им то, что нужно.
Тен разворачивает карту:
— Я теперь отдел строительства, знаешь? Смотри, какое строительство в Якутии: тут, тут, тут. И тут… Транспорт нам очень нужен. Ой выручил, друг Маркин.
— Мы-то вас всегда выручаем, — говорит Маркин. — Не то что вы.
— Мы? А что мы? — горячится Тен.
— Что мы. Что мы… У нас вон успешная проводка, а у вас в Тикси — сухой закон…
Все смеются.
Я смотрю в окно. Сопки серовато-белые, уже заснеженные. Слева, в затоне, — рыжее болото бревен, а прямо, в бухте, на серой глади — наши суда. Ох, и далеко отсюда Москва.