«Чудак» — это совсем не обидно, а даже очень по-дружески.
— Когда «Мод» во льдах затерло, — рассказывает наш добровольный гид, — то его Амундсен с другим чудаком послал сюда, на радиостанцию. Ну тот друг вроде бы отдал концы, а этот девятьсот километров протопал. Один, понял? Сильный был чудак. И тут замерз, уже около Диксона. Даже огни было видно. Обида, точно?
Я смотрю на худощавого парнишку в куртке, который так сочувственно вспоминает беднягу Тессема, совсем еще мальчишка, но уже повидал; другому, наверно, на всю жизнь хватило бы. Из племени «водоплавающих», как говорил стармех Толя у нас на рефрижераторе. Почему-то вспоминаются беды нашего рефрижератора: да, кто в море не бывал…
Уже потом я прочитал о трагедии Тессема. Она и страшна, и загадочна. Еще летом 1920 года норвежское правительство начало искать Тессема и Кнудсена, пропавших участников экспедиции Амундсена, которых тот послал в Диксон. В начале 1921 года поиски эти продолжала совместная советско-норвежская экспедиция, и только в августе Бегичев обнаружил у мыса Приметного остатки костра, жестянки из-под консервов, гильзы, рукоятку ножа, а среди головешек — обуглившиеся человеческие кости и череп. Это был Кнудсен. Арктика хранит и тайну трагической смерти Тессема.
При взгляде на этот памятник невольно вспоминаются сотни других подвигов и трагедий, десятки Имен — русских, норвежцев, англичан, голландцев, имена тех, кто погиб, осваивая эту негостеприимную землю и этот суровый морской путь, о котором после неудачи Крузенштерна в 1862 году отчаявшийся Литке написал: «Морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных».
От памятника открывается великолепный вид на гладь бухты: там, внизу, наши «омики», паромы, самоходки, танкеры и установленные на лихтеры «ракеты» для Енисея — те самые, что мы перегоняли через Черное и Азовское. А дальше — морские транспорты, ледоколы, енисейские речные теплоходы.
Лет восемьдесят с лишком назад Норденшельд писал:
«Я надеюсь, что гавань эта, ныне пустая, в короткое время превратится в сборное место для множества кораблей, которые будут способствовать сношениям не только между Европой и Обским и Енисейским речными бассейнами, но и между Европой и Северным Китаем».
Норденшельд-то и присвоил гавани имя Диксона, одного из трех промышленников, снарядивших его экспедицию в Арктику в 1875 году. До самого 1932 года в Диксоне жило всего восемь человек, обслуживавших радиостанцию. Строительство порта началось годом позже, а еще через год стал строиться и поселок.
Мы идем в гору, к «центру». Деревянные мосточки поднимаются над какими-то стоками, обшитыми досками. Маленький зеленый домик — райком комсомола, потом магазин с романтической надписью: «Диксонторг». Вот, пожалуй, и весь город. Два десятка двухэтажных деревянных домиков. По случаю оттепели городок утопает в грязи, но по деревянным мосточкам и по брошенным в грязь камням вполне можно передвигаться. Однако диксонцы не теряют надежды преобразить поселок, и плакаты на стенах бараков призывают превратить Диксон в город-сад.
Мы нашли в арктическом Диксоне почти все, чем обычно дарит городская цивилизация: и клуб, и библиотеку, и магазины. Только столовая была особенная — цветные жители питались в ней бесплатно.
Вообще отношение к Диксону меняется. Еще до войны поездка сюда, судя по тогдашним очеркам, Считалась корреспондентским подвигом, а теперь — это всего-навсего туристская прогулка. В буквальном смысле слова: сюда ходит туристский теплоход и Диксон включен в енисейский туристский маршрут.
Почта была закрыта по случаю воскресенья, и парни с ледокола, вместе с которыми мы изведали всю горечь этого открытия, пригласили нас осмотреть «Ермак». Мы охотно согласились. Еще бы, старикашка «Ермак», ему уже шестьдесят пятый год. Ребята говорят, что его не сегодня-завтра переведут на «пенсию».
Ведь это «Ермак» привел «Аврору» в устье Невы в 1917 году. Вообще заслуг у него много, и рубка его украшена огромным орденом. Построен он был по проекту С. О. Макарова, который писал, что ни одна нация не заинтересована в ледоколах больше нас. Уже в последнюю зиму прошлого века ледокол провел в Таллин и из Таллина четыре десятка судов, потом спас «Адмирала Апраксина», еще позже снял папанинцев со льдины — всего не перечислишь.
В кают-компании «Ермака» — красное дерево. Мы лазим по уютным комсоставским каютам, а потом попадаем в общий кубрик: в большом зале двухэтажные койки — «вагонки», всего человек на тридцать. Это для кочегаров, их на судне шестьдесят пять человек, и для матросов; одни спят после вахты, другие только собираются на вахту; не особенного здесь уютно. Интересно, зачем столько кочегаров?
Впрочем, это стало понятно, как только мы попали в котельную. Ба, да это настоящий морской музей, действующая модель корабля прошлого. Гудят десять огромных котлов, алчно разинуты десять топок, расположенных на уровне груди. Четким отработанным движением кочегары поднимают на лопате уголь и толкают в топку. Другие подвозят уголь на тачках; из них многие раздеты до пояса и все же обливаются потом. Вот оно, значит, как это — «дверь топки привычным толчком отворил…». Так ему ж и правда пора в музей, этому прожорливому «Ермаку» вместе с его допотопным представлением о кочегарах и его каютной иерархией.
Мы возвращаемся на «Бравый». Начальник экспедиции с заместителем только что вернулись из штаба ледовой проводки. Сюда, на остров Диксон, где расположен штаб, тянутся нити от всех караванов, ледоколов, метеостанций. Когда-то Диксон был передним краем наступления на Арктику, теперь это тыл, так что предстоящий нам переход посерьезнее того, что мы совершили. Работа «Севморпути» отличается от того, чем занимается простое пароходство. Там обеспечили судно, помахали фуражкой: «Счастливого плавания» — и все. А здесь с судном нужно нянчиться всю дорогу. Ледоколы обеспечивают суда: пробивают им дорогу, тащат, выручают из беды. Самолеты обеспечивают ледоколы: дают им карту ледовой разведки. Метеостанции и суда ледово-гидрологического патруля снабжают сводками и самолеты, и ледоколы. Все сводки поступают в штаб. Здесь их переносят на одну большую карту. Штаб видит, когда и как действовать. И воюет по всем правилам.
Наших в штабе сразу взяли в работу.
— Выходите немедленно! — сказал им начштаба Кононович. — Вот, ознакомьтесь с ледовой обстановкой, забирайте хлеб, воду, продукты, что там еще? И снимайтесь к Тыртову.
Он объяснил, что, по данным последней ледовой авиаразведки, у берега остается узкая полоса чистой воды, по которой и нужно пройти, воспользовавшись затишьем. Кроме того, метеорологи предсказывают на ближайшие сутки-двое отход ветра к норду.
Таковы были рекомендации штаба, и флагман назначил отход на утро, пока там еще не затянуло льдом полоску чистой воды, пока не поднялся северный ветер, пока ждут нас ледоколы.
Я получил назначение на самоходку «Смоленск», построенную в Красноярске и перегоняемую на Лену. Она пришла из Енисея и ждала нас в Диксоне. Капитан, механики, мотористы и радист здесь экспедиционные. А матросы — ребята из красноярского речного училища, совсем молодые, румяные, веселые и работящие парни. Перегонщики почти все мои старые знакомые, вторым механиком — рыжий Женя Бажин, который на юге шел стармехом на «ракете».
Женя потащил меня к себе в каюту, приволок откуда-то лежак, а боцман выдал все имущество, обрядил меня в новый ватник, сапоги. Женька здесь совсем не такой, каким я его по югу помню! То есть он, конечно, такой же простой и добрый малый. Только там была стоянка, был юг и мы виделись чаще всего в увольнении. Помню, как мы вместе с его «мастером» Кугаенкой шли теплым феодосийским вечером во время праздников, по диагонали, от одного очага культуры до другого; хороший у него мужик был «мастер». Помню, как Женька бродил там один неприкаянно всю стоянку, не зная, куда девать себя. Непутевый и неприкаянный Женька, добрый, незлобивый, свой в доску. Здесь Женя совсем другой человек. Он все время торчит «в машине», вечно озабочен судьбой «двигунов», форсунок и еще чем-то там. Работяга он, оказывается, каких мало.
Двигатели на самоходке мощные, шкодовские, и вообще самоходка здоровущая, как раз для здешних мест. Корпус у нее довольно крепкий — это утешительно. Но в просторных каютах какие-то деревенские буфеты, которые сами рассыпаются, когда парни ненароком надавят на них плечом; нет ни настольных ламп, ни радиотрансляции.
Капитан у нас ленинградец, Репин, уже немолодой, седовласый, неразговорчивый и словно бы все время чем-то недовольный. Но Женька говорит, что это он так просто дуется, а вообще-то «мастер ничего». Старпом здесь — полный, добродушный южанин Иван Илларионович.
Сразу выпала работенка: подошли к борту спасателя «Капитана Афанасьева» и приняли масло, сметану, лук, сухое молоко, какие-то ящики, бочки, коробки. Это для «Ленина». Значит, мы идем на соединение с атомоходом.
В море сразу стало холодно. Но у нас в каюте — Ташкент. После обеда всей палубной командой делали «мокрую приборку». Мне выпало работать с боцманом: он поливал из шланга палубу и мостик, а я драил их щеткой. Уж чего-чего, а такой работы на судне хватает. Как, бывало, один матрос на «Табынске» говорил: «Корабль что царский двор— работа всегда найдется…» Сколько уж я этих полов перемыл — и здесь, и в армии — и всегда при этом думаю: «Интересно, какое это мероприятие — санитарно-гигиеническое или культурно-воспитательное?» Но со своей задачей, кажется, теперь справляюсь, потому что боцман сказал даже, чтоб не так отчаянно тер.
На второй день нашего плавания за бортом стали появляться небольшие льдинки, размытые водой и напоминающие то каких-то лесных зверьков, то птиц лебедей, то рыб. А под вечер пошли льдины побольше, и вода под ними зазеленела, точно в городском бассейне над кафелем облицовки.
Вечером крупнобитых льдов стало совсем много. Массивной подводной частью они нещадно лупят нас то по правой, то по левой скуле. Суда маневрируют, стараясь по черным разводьям обойти самые крупные льдины. И в конце концов, разбросанные в беспорядке и повернутые в разных направлениях, суда каравана замирают среди льдов. Затерло. Недаром же писал С. О. Макаров, что «мореплавание через Карское море без помощи ледоколов невозможно». Вон подходит спасатель «Капитан Афанасьев», штаб проводки срочно послал его на выручку. Вместе с «Бравым» они мало-помалу выводят нас на чистую воду. Сколько уже раз долбануло нас этими льдинами; беспокоимся, не погнуло ли насадку. Корпус у нас довольно прочный, вот танкерам тюменским приходится хуже: у них обшивка, как на моем прежнем рефрижераторе, — всего 4,5 миллиметра.
В полночь заступаю на вахту. Называется она очень выразительно: «собачья вахта» — с 12 до 4 утра. Стоять ее трудно, да и потом не дадут выспаться.